Еще одно, последнее сказанье...
Nov. 17th, 2004 01:56 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzmin... и пресловутая Антология поэтов русской диаспоры уйдет, наконец, в типографию. Вчера состоялась беседа с последним автором, чьи тексты я хотел видеть в этой книге и надеялся разыскать, – поэтом Валерием Молотом, питомцем питерского андеграунда 70-х, ныне – преуспевающим нью-йоркским адвокатом, специализирующимся на помощи местным русским. Единственная известная мне его публикация была когда-то в знаменитой антологии "У Голубой лагуны" – и это были стихи 70-х же, показавшиеся мне при беглом чтении небезуспешной попыткой создать русского Уитмена.
Поэтесса Марина Тёмкина по моей просьбе позвонила Кузьминскому за координатами Молота. Кузьминский сказал, что Молот сейчас у него, но трубку он ему не даст, потому что с Кузьминым дело иметь не рекомендует. Тогда я позвонил в нью-йоркское адвокатское бюро. Я, сказал я, беспокою вас из Москвы. "Москва – это у нас Огайо?" – переспросил адвокат и поэт Молот. Нет, сказал я, Москва – это у нас Россия. "Вот как, – переспросил адвокат и поэт Молот, известный также своими переводами из Беккета, – она еще существует?"
Я сказал, что интересуюсь его стихами. Молот спросил, отчего бы мне не взять их у Кузьминского. Я сказал, что это сложно. Хорошо, сказал адвокат и поэт Молот, сейчас у меня клиенты, я Вам перезвоню.
Наш повторный разговор начался с того, что поэт Молот сказал: я вот так и не дозвонился до Кузьминского... Может, оно и к лучшему, подумал я, но вслух этого не сказал. Видите ли, сказал поэт Молот, в молодости я просто брал и записывал стихи в тетрадку, имея в виду, что я же их и буду оттуда всякий раз читать вслух. А теперь вот посмотрел на эти стихи и понял, что мне в них что-то не нравится. Оказывается, всё дело в записи. Ведь даже и "Я помню чудное мгновенье..." можно записать такой лесенкой, что сразу всё испортится. А потому я нынче все свои стихи набираю в компьютер сам – и придумываю, как они должны быть напечатаны. И пока всё не наберу – не могу ничего нигде публиковать.
Так что мне ничего не оставалось делать, кроме как напомнить поэту Молоту, что в запасе у нас по-любому вечность, и если когда-нибудь его стихи все-таки окажутся набраны должным образом, то я буду рад вернуться к разговору о возможной их публикации...
Эмоциональный подъем, вызванный этой беседой, оказался у меня столь велик, что я вернулся к тексту предисловия и вписал в него недостававшую там фразу: "Вероятнее всего, золотые перья отечественной критики, твердо знающие, что именно они в литературе самые главные, не преминут указать, что авторов в книге слишком много и что хороших поэтов столько не бывает; однако такой подход к литературе – подход перепуганного школьной учительницей троечника, боящегося не запомнить лишнюю фамилию к экзамену: зрелая национальная культура – та, в которой осмысленных самобытных голосов – множество, и не нужно надеяться, что пятерых партия или завуч назначат в гении, а остальных можно будет не учить, – нет, для полноты понимания необходим каждый из этих голосов".
Стало быть, дело сделано, коллеги. Остался, правда, не дающий мне покоя вопрос о судьбе луганского поэта Сергея Панова, кировоградского поэта Виктора Шило и донецкого поэта Виктора Адраги. Не дружен ли с ними, паче чаяния, кто-нибудь из наших рядов?
Поэтесса Марина Тёмкина по моей просьбе позвонила Кузьминскому за координатами Молота. Кузьминский сказал, что Молот сейчас у него, но трубку он ему не даст, потому что с Кузьминым дело иметь не рекомендует. Тогда я позвонил в нью-йоркское адвокатское бюро. Я, сказал я, беспокою вас из Москвы. "Москва – это у нас Огайо?" – переспросил адвокат и поэт Молот. Нет, сказал я, Москва – это у нас Россия. "Вот как, – переспросил адвокат и поэт Молот, известный также своими переводами из Беккета, – она еще существует?"
Я сказал, что интересуюсь его стихами. Молот спросил, отчего бы мне не взять их у Кузьминского. Я сказал, что это сложно. Хорошо, сказал адвокат и поэт Молот, сейчас у меня клиенты, я Вам перезвоню.
Наш повторный разговор начался с того, что поэт Молот сказал: я вот так и не дозвонился до Кузьминского... Может, оно и к лучшему, подумал я, но вслух этого не сказал. Видите ли, сказал поэт Молот, в молодости я просто брал и записывал стихи в тетрадку, имея в виду, что я же их и буду оттуда всякий раз читать вслух. А теперь вот посмотрел на эти стихи и понял, что мне в них что-то не нравится. Оказывается, всё дело в записи. Ведь даже и "Я помню чудное мгновенье..." можно записать такой лесенкой, что сразу всё испортится. А потому я нынче все свои стихи набираю в компьютер сам – и придумываю, как они должны быть напечатаны. И пока всё не наберу – не могу ничего нигде публиковать.
Так что мне ничего не оставалось делать, кроме как напомнить поэту Молоту, что в запасе у нас по-любому вечность, и если когда-нибудь его стихи все-таки окажутся набраны должным образом, то я буду рад вернуться к разговору о возможной их публикации...
Эмоциональный подъем, вызванный этой беседой, оказался у меня столь велик, что я вернулся к тексту предисловия и вписал в него недостававшую там фразу: "Вероятнее всего, золотые перья отечественной критики, твердо знающие, что именно они в литературе самые главные, не преминут указать, что авторов в книге слишком много и что хороших поэтов столько не бывает; однако такой подход к литературе – подход перепуганного школьной учительницей троечника, боящегося не запомнить лишнюю фамилию к экзамену: зрелая национальная культура – та, в которой осмысленных самобытных голосов – множество, и не нужно надеяться, что пятерых партия или завуч назначат в гении, а остальных можно будет не учить, – нет, для полноты понимания необходим каждый из этих голосов".
Стало быть, дело сделано, коллеги. Остался, правда, не дающий мне покоя вопрос о судьбе луганского поэта Сергея Панова, кировоградского поэта Виктора Шило и донецкого поэта Виктора Адраги. Не дружен ли с ними, паче чаяния, кто-нибудь из наших рядов?
