18.12., Билингва, вечер Алексея Цветкова
Dec. 19th, 2004 06:24 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminПервый за семь с половиной лет московский вечер одного из наиболее отточенно эффектных и вместе с тем глубоких мастеров современной русской поэзии мог бы собрать народу и поболее — но малый зал "Билингвы" был вполне полон. Собственно литературная общественность также была не столь многочисленна, зато Вера Павлова мило смотрелась в роли — как это правильно сказать? — оператора видеосъемки. Читаны были сперва избранные стихи былых времен, затем три текста из написанной 30 лет назад ради денег и опубликованной только что в Екатеринбурге книжки детских стихов "Бестиарий" (не факт, что эти стихи стоит давать детям, но на "обычного" Цветкова они совершенно непохожи и как минимум поэтому интересны), а на закуску — несколько стихотворений последнего полугода, созданных после 17-летнего перерыва; я бы сказал, что и стиль, и художественные задачи этих новых стихов еще не вполне сложились — вообще пока есть всего восемь стихотворений: одно из них, на мой взгляд, совершенно блистательное. Как о том, что заставило его 17 лет назад уйти из поэзии, так и о том, что побудило вдруг в нее вернуться, Цветков сказал коротко и неопределенно. Вопросов из зала было задано много, большинство — глупых, что не мешало Цветкову отвечать интересно и содержательно. На вопрос о его предпочтениях в философии Цветков сказал, что он убежденный приверженец аналитической философии от Витгенштейна до современных американцев, новая же европейская философия вроде Дерриды кажется ему беллетристикой; Хайдеггер Цветкову отвратителен, на вопрос о Николае Федорове он ответил "это диагноз". Был занятный пассаж о сравнительных достоинствах русского и английского языка применительно к поэзии, и сперва Цветков стал объяснять, что русский язык гораздо богаче и пластичней, а потом спохватился и сказал, что в английском зато гораздо больше синонимов, живые и поддающиеся литературному использованию диалекты и т.п.
В середине вечера запертую входную дверь (заходить в клуб во время чтений нужно было через другой вход) потряс сокрушительный стук. То был Евгений Рейн. По окончании чтений дали ему слово — и тут-то неожиданно аз многогрешный стал одним из героев вечера: осыпая Цветкова хвалами как живого классика, поставив его в один ряд с Ахматовой и Мандельштамом, а затем и вовсе уподобив его шумеро-аккадским реликтам (тут ход мысли мэтра от меня ускользнул), Рейн вспомнил, очевидно, свой давешний пассаж про необходимость ненависти в поэзии и вскричал: "После всякой ерунды, всякого Кузьминского, всякого «Вавилона»..." Изумившись, я тоже припомнил давешнее и подсказал ему из зала: "После великого Туркменбаши Сапармурата Ниязова..." Евгений Борисович, однако, не счел, что мы квиты, и затаил в душе хамство (© М.М.Зощенко), так что когда беседа потекла дальше, у Цветкова проскользнула мысль о различных причинах кризиса в русской и в американской поэзии и я поинтересовался у него, в чем, собственно, кризис русской поэзии состоит, — Рейн уже со своего места успел ответить первым: "В том, что ею занимается Кузьмин". Ну, это он, между прочим, не первый придумал.
После вечера Леонид Костюков брал у меня интервью (по другому поводу) и предложил для разгона высказать все, что я думаю о Евгении Рейне. Я отказался.
В середине вечера запертую входную дверь (заходить в клуб во время чтений нужно было через другой вход) потряс сокрушительный стук. То был Евгений Рейн. По окончании чтений дали ему слово — и тут-то неожиданно аз многогрешный стал одним из героев вечера: осыпая Цветкова хвалами как живого классика, поставив его в один ряд с Ахматовой и Мандельштамом, а затем и вовсе уподобив его шумеро-аккадским реликтам (тут ход мысли мэтра от меня ускользнул), Рейн вспомнил, очевидно, свой давешний пассаж про необходимость ненависти в поэзии и вскричал: "После всякой ерунды, всякого Кузьминского, всякого «Вавилона»..." Изумившись, я тоже припомнил давешнее и подсказал ему из зала: "После великого Туркменбаши Сапармурата Ниязова..." Евгений Борисович, однако, не счел, что мы квиты, и затаил в душе хамство (© М.М.Зощенко), так что когда беседа потекла дальше, у Цветкова проскользнула мысль о различных причинах кризиса в русской и в американской поэзии и я поинтересовался у него, в чем, собственно, кризис русской поэзии состоит, — Рейн уже со своего места успел ответить первым: "В том, что ею занимается Кузьмин". Ну, это он, между прочим, не первый придумал.
После вечера Леонид Костюков брал у меня интервью (по другому поводу) и предложил для разгона высказать все, что я думаю о Евгении Рейне. Я отказался.
