27.12., Билингва, вечер Бахыта Кенжеева
Dec. 28th, 2004 03:11 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminПонятно, что этот вечер проходил на фоне недавнего вечера Алексея Цветкова (потому что Кенжеев для Москвы гость гораздо более привычный). Цветков и автор, и — вполне вероятно — человек гораздо более жесткий. Это и в манере держаться, у Цветкова достаточно академичной, у Кенжеева открыто богемной, вплоть до попиваемого по ходу чтения портвейна (авторство идеи, что стихи надо читать под портвейн, Кенжеев приписал Елене Шварц, хотя, думается, она должна принадлежать кому-нибудь на поколение, а то и на два постарше), — и, что гораздо более существенно, в текстах. Кенжеев, в частности, гораздо чаще обращается к дольнику (и даже заметил мимоходом, что дольник представляется ему спасением от автоматизированности чистой силлабо-тоники, — идея не то чтобы новая, но от крупного поэта я ее слышал впервые) и к длинной строке, а в чтении характерным образом глотает стихоразделы, — напротив, Цветков в чтении выделяет ритм, а дольник у него если и есть, то отрывистый, с короткой строкой: "пристален лист лозы и вяза / облачный вечен флот / так и живешь внизу следя за / круговоротом вод".
Любопытно, что Кенжеев настоятельно предлагал задавать ему вопросы по текстам, высказываясь в том смысле, что тексты у него сложные, местами шифрованные, и чем угадывать, что к чему, — не лучше ли спросить у автора, пока дают. Вопросов такого рода было мало (поди запомни со слуха темные места), так что интересна здесь именно эта самооценка; но жаль, что на вполне резонное предложение из зала выбрать произвольно какой-либо собственный текст и подробно его прокомментировать Кенжеев ответил разбором довольно поверхностным (прочитав стихотворение про поэта по имени Евгений Абрамович и пояснив, что имеется в виду не Бунимович, а Баратынский, — этот нюанс мы уже обыгрывали). Еще одно qui pro quo аналогичного вида возникло, когда кто-то попросил прочитать стихотворение про Солженицына, и Кенжеев ответил, что стихотворение, которое имеется в виду (с упоминанием штата Вермонт), подразумевает отнюдь не Солженицына, а жившего в том же штате Сашу Соколова (про Солженицына тоже нашлось стихотворение, но неопубликованное и как бы не вполне серьезное).
Еще из последовавшего за чтением диалога (который в целом был непродолжителен): Александр Жолковский попросил назвать поэтов, которые Кенжееву интересны, — помимо очевидных Мандельштама и Тарковского. Кенжеев назвал Ходасевича, Георгия Иванова, Заболоцкого, Елагина и Чичибабина — а потом добавил, что первой его любовью в поэзии был Надсон, и прочитал первое четверостишие из знаменитого "Друг мой, брат мой...". Татьяна Милова по естественной ассоциации спросила насчет Бенедиктова — Кенжеев с восторгом согласился. Дальше Кенжеев стал объяснять, что наследники Бенедиктова и Надсона — Хармс и Введенский (через капитана Лебядкина), что выглядит не то натяжкой, не то аберрацией (смешением репутации поэта, мифа о нем — с подлинными чертами его поэтики).
Как и на вечере Цветкова, меня ждал и приватный сюжет. После вечера я подошел попрощаться, и Кенжеев, приобняв меня, сказал: "Знаешь, чего говорят-то? Что Кузьмин — склочный, нетерпимый и всех «стариков» не любит, а с Кенжеевым у него всё полюбовно. Так это, говорят, отчего? Оттого, что они друг с другом спят!" Я пообещал Бахыту всемерно способствовать дальнейшему распространению этой концептуальной идеи — но тут, как бы в кулуарах, скажу: это ложная идея, что я не люблю «стариков». И даже идея о том, что я не люблю «традиционалистов», при всей расплывчатости этого слова, не выдерживает никакой критики — поскольку среди авторов, в чьей литературной судьбе я в меру сил и возможностей пытался поучаствовать, были авторы весьма "традиционного" (что бы это слово ни значило) склада, от Натальи Горбаневской и Светланы Кековой до помянутой Миловой (как бы это ни было ей впоследствии неприятно). Я, господа, не люблю эпигонов. Даже если они юны, прекрасны и в моем вкусе.
Любопытно, что Кенжеев настоятельно предлагал задавать ему вопросы по текстам, высказываясь в том смысле, что тексты у него сложные, местами шифрованные, и чем угадывать, что к чему, — не лучше ли спросить у автора, пока дают. Вопросов такого рода было мало (поди запомни со слуха темные места), так что интересна здесь именно эта самооценка; но жаль, что на вполне резонное предложение из зала выбрать произвольно какой-либо собственный текст и подробно его прокомментировать Кенжеев ответил разбором довольно поверхностным (прочитав стихотворение про поэта по имени Евгений Абрамович и пояснив, что имеется в виду не Бунимович, а Баратынский, — этот нюанс мы уже обыгрывали). Еще одно qui pro quo аналогичного вида возникло, когда кто-то попросил прочитать стихотворение про Солженицына, и Кенжеев ответил, что стихотворение, которое имеется в виду (с упоминанием штата Вермонт), подразумевает отнюдь не Солженицына, а жившего в том же штате Сашу Соколова (про Солженицына тоже нашлось стихотворение, но неопубликованное и как бы не вполне серьезное).
Еще из последовавшего за чтением диалога (который в целом был непродолжителен): Александр Жолковский попросил назвать поэтов, которые Кенжееву интересны, — помимо очевидных Мандельштама и Тарковского. Кенжеев назвал Ходасевича, Георгия Иванова, Заболоцкого, Елагина и Чичибабина — а потом добавил, что первой его любовью в поэзии был Надсон, и прочитал первое четверостишие из знаменитого "Друг мой, брат мой...". Татьяна Милова по естественной ассоциации спросила насчет Бенедиктова — Кенжеев с восторгом согласился. Дальше Кенжеев стал объяснять, что наследники Бенедиктова и Надсона — Хармс и Введенский (через капитана Лебядкина), что выглядит не то натяжкой, не то аберрацией (смешением репутации поэта, мифа о нем — с подлинными чертами его поэтики).
Как и на вечере Цветкова, меня ждал и приватный сюжет. После вечера я подошел попрощаться, и Кенжеев, приобняв меня, сказал: "Знаешь, чего говорят-то? Что Кузьмин — склочный, нетерпимый и всех «стариков» не любит, а с Кенжеевым у него всё полюбовно. Так это, говорят, отчего? Оттого, что они друг с другом спят!" Я пообещал Бахыту всемерно способствовать дальнейшему распространению этой концептуальной идеи — но тут, как бы в кулуарах, скажу: это ложная идея, что я не люблю «стариков». И даже идея о том, что я не люблю «традиционалистов», при всей расплывчатости этого слова, не выдерживает никакой критики — поскольку среди авторов, в чьей литературной судьбе я в меру сил и возможностей пытался поучаствовать, были авторы весьма "традиционного" (что бы это слово ни значило) склада, от Натальи Горбаневской и Светланы Кековой до помянутой Миловой (как бы это ни было ей впоследствии неприятно). Я, господа, не люблю эпигонов. Даже если они юны, прекрасны и в моем вкусе.
