Салимон в Новом мире

[dkuzmin]

В чем проблема восприятия художественного в постмодернистской культурной ситуации? В том (ну, скажем так, помимо прочего), что при одновременном сосуществовании в пространстве культуры художественных языков, в которых одно и то же означающее соответствует совершенно разным означаемым (проще говоря: одно и то же — а значить может совершенно разное), сплошь да рядом оказывается невозможным определить, не выходя за рамки текста, чтО именно данный знак в данном тексте означает (= к какому из языков данный текст относится). Скажем, есть поэт Владимир Салимон:

Луч фонаря в пустыне снежной
могилу роет сам себе,
и лампочка во тьме кромешной
едва мерцает на столбе.

Порывом ветра между делом
ее задует, как свечу.
Всем существом — душой и телом —
я холод смертный ощучу.

Первый порыв по прочтении данного текста — сказать, что автор совершенно глух и к слову, и к образу. К слову — потому что глагольная форма "ощучу" не просто несловарная, а потому резко взламывающая сугубо ровный, нарочито литературный стиль текста, но еще и паронимически притягивающая ряд неуместных даже не родственников: ремарку задним числом "шучу", например, не говоря уже о живо всплывающей из недр языкового сознания щуке. К образу — потому что снежная пустыня, в отличие от всякой другой, не темная, а светлая: средь нее и одного фонаря достаточно, чтобы никакой тьмы кромешной не было, потому что снег отражает свет и всячески этим отраженным светом сияет (не то — в пургу, в метель, но тогда и пустыни снежной нету, ее не видно). Ну, и с могилой как-то не вполне внятно, но это, положим, ладно.

Но просмотрев всю подборку, обнаруживаешь нечто аналогичное практически в каждом тексте. Вплоть до совсем уж невероятного: Фигурки рыбаков на льду водоканала. — Но ведь "водоканал", братцы мои, это не что иное как "управление водопроводно-канализационного хозяйства"! И тут возникает чудовищное подозрение: может, автор того, нарочно? Привет капитану Лебядкину? Вполне ведь можно представить себе современного поэта, последовательно отрабатывающего вот этот прием: традиционное, напоказ простоватое, "народное" стихосложение всякий раз выпячивает наружу какую-то прореху на своей ткани, демонстрирует свою нищету.

Но в "Новом мире"? С благословения зав. отделом поэзии Юрия Кублановского? И тут мы вступаем в область литературного процесса — в постмодернистской культурной ситуации еще более загадочного, чем сама литература.

Объяснить сами тексты Салимона можно двумя способами: либо автор безграмотен, либо тонко издевается. Объяснить их появление в "Новом мире" — куда большим количеством способов:

1) Поэт Кублановский и поэт Салимон — вместе по лирическую сторону баррикад: Салимон на полном серьезе пишет вздор, а Кублановский на полном серьезе этот вздор в качестве лирики публикует.
2) Поэт Кублановский и поэт Салимон — вместе по концептуалистскую сторону баррикад: Салимон пишет тексты с двойным дном, а Кублановский поддерживает игру и публикует их в качестве концепта (вряд ли считываемого нормальным читателем "Нового мира").
3) Поэт Кублановский по лирическую сторону баррикады, а поэт Салимон — по концептуалистскую: Салимон пишет тексты с двойным дном, а Кублановский не видит в них очевидных нелепиц и на полном серьезе публикует их в качестве лирики.
4) Поэт Салимон по лирическую сторону баррикады, а поэт Кублановский — по концептуалистскую: Салимон на полном серьезе пишет вздор, а Кублановский это видит и, посмеиваясь, публикует в качестве концепта.
5) Поэту Кублановскому более или менее все равно, вздор стихи Салимона или концепт, а публикует он это всё ровно потому, что Салимон общий друг.

Честно говоря, я не готов выбрать между этими пятью вариантами.