![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminЛет тридцать назад кафе "Артистическое" в Камергерском переулке было значимой точкой на литературной карте неофициальной Москвы. Здесь любил бывать крупнейший из теневых классиков русской неподцензурной прозы Павел Улитин, вокруг него собирались тогдашние молодые — Зиновий Зиник, Михаил Айзенберг... Вроде бы (независимо от этого) примерно в те же времена "Артистическое" значилось и на гей-карте Москвы, но об этом сохранились гораздо более смутные сведения. Сегодня "Артистическое" отмечено только на ресторанной карте столицы, поэтому проведение в нем в 12 часов утра в будний день презентации второго российского издания тома сочинений Евгения Харитонова "Под домашним арестом" выглядело жестом демонстративного дистанцирования издателя книги Александра Шаталова от московской литературной жизни, а заодно и от гипотетического читателя.
Первое издание вышло, как помнят старожилы, в 1993 году в двух томах: первый включал составленное самим Харитоновым перед самой смертью избранное, второй — некоторые дополнительные тексты и, главным образом, мемуары о Харитонове. В новом томе мемуаров нет (Шаталов вскользь заметил, что когда-нибудь не худо бы издать их отдельно), новооткрытых текстов, по сравнению с 1993 годом, довольно немного, так что отличие, в основном, в подготовке текста и комментариях: тогда этим занимался Ярослав Могутин, который (независимо от всех других своих свойств) ни с какой стороны не филолог, а теперь — достаточно известный в качестве текстолога Глеб Морев. Т.е., попросту говоря, новое издание вычищено и выверено.
Морев на презентации и выступил первым, сказав, что этот том — попытка ввести Харитонова, одного из главных писателей 70-х, в пространство академического, свободного от публицистической сиюминутности осмысления тогдашней литературы; этот жест Морев сопоставил с изданием тома Окуджавы в "Библиотеке поэта" — кажется, что разница довольно большая (не обсуждая различие самих фигур), потому что заботы нынешней "Библиотеки поэта" под руководством Александра Кушнера не вполне, думается, академические. Дальше попросили выступить Татьяну Щербину, которая с Харитоновым, как известно, дружила, — и она произнесла уже известный мемуар о том, как за два дня до смерти Харитонов говорил ей, что только теперь научился ценить собственно жизнь, жизнь как таковую, а потом умер от инфаркта по дороге к ней в гости, неся от машинистки перепечатанное набело собрание своих избранных сочинений. Третьим выступал Шаталов — издатель; для начала он отметил разницу между этой "презентацией в жанре кофе-брейка" и презентацией 1993 года (проходившей в Большом зале ЦДЛ), сказав, что сделано это нарочно, потому что эпоха литературных вечеров изживает себя, они носят уже чисто формальный характер. Кроме того, в новую эпоху появилось поколение, которое Харитонова не знает (ну, тут какая-то аберрация все-таки: в старую эпоху новое поколение тоже не очень-то знало — нечего заводить песню про то, что молодежь пошла не та). Между тем, по словам Шаталова, Харитонов не просто замечательный автор, но автор, оказавший глубокое влияние на своих более известных и популярных теперь коллег — Виктора Ерофеева, Д.АПригова, Евгения Попова. Их (и некоторых других), сказал Шаталов, на презентацию звали, но никто не смог прийти, — и, может быть, к лучшему: а то вышла бы Нина Садур, обложила бы всю современную прозу за то, что Харитонову в подметки не годится, адресовала бы эту инвективу Ерофееву, тот бы стал отвечать, была бы неприятная сцена. "А так, — сказал из зала Александр Щуплов, — вместо них обоих сейчас можно дать слово Диме Кузьмину, он всех обложит". Думаю, изумились мы с Шаталовым (не здоровающиеся последние лет десять) примерно одинаково.
В зале было человек 15. Всех литераторов, помимо названных, — Игорь Шевелев и Майя Кучерская, поскольку оба журналисты. Так что кулуарное общение тоже вышло бледновато. Впрочем, Щербина взахлеб рассказывала про свою поездку на крупнейший мировой поэтический фестиваль в квебекском городке Труа-Ривьер — объясняя, что за 20 лет организаторы этого дела ухитрились превратить поэзию в градообразующую отрасль. От этого рассказа был особенно хорош переход к нашим местным реалиям: как Шаталов, приглашая ее на презентацию, просил Щербину посоветовать ему что-нибудь для дальнейших издательских дел — кроме, как он выразился, "всякого мусора вроде стихов". Затем ко мне подошел неизвестный молодой человек, отрекомендовался знакомым Татьяны Мосеевой![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
terless и стал вести со мной неопределенную беседу. Не вполне понимая, кто он и о чем с ним разговаривать, я в поисках нейтральной темы заметил: "Удивительную какую обложку они Харитонову забабахали! Совершенный же получился — из юношеской фотографии автора — голубоглазый андроид с бондаренковских обложек к Сорокину!"
Молодой человек изменился в лице, пробормотал: "Это, наверно, так Саша влияет на мое творчество", — и немедленно покинул помещение. Оказавшись, стало быть, автором этой обложки.
Первое издание вышло, как помнят старожилы, в 1993 году в двух томах: первый включал составленное самим Харитоновым перед самой смертью избранное, второй — некоторые дополнительные тексты и, главным образом, мемуары о Харитонове. В новом томе мемуаров нет (Шаталов вскользь заметил, что когда-нибудь не худо бы издать их отдельно), новооткрытых текстов, по сравнению с 1993 годом, довольно немного, так что отличие, в основном, в подготовке текста и комментариях: тогда этим занимался Ярослав Могутин, который (независимо от всех других своих свойств) ни с какой стороны не филолог, а теперь — достаточно известный в качестве текстолога Глеб Морев. Т.е., попросту говоря, новое издание вычищено и выверено.
Морев на презентации и выступил первым, сказав, что этот том — попытка ввести Харитонова, одного из главных писателей 70-х, в пространство академического, свободного от публицистической сиюминутности осмысления тогдашней литературы; этот жест Морев сопоставил с изданием тома Окуджавы в "Библиотеке поэта" — кажется, что разница довольно большая (не обсуждая различие самих фигур), потому что заботы нынешней "Библиотеки поэта" под руководством Александра Кушнера не вполне, думается, академические. Дальше попросили выступить Татьяну Щербину, которая с Харитоновым, как известно, дружила, — и она произнесла уже известный мемуар о том, как за два дня до смерти Харитонов говорил ей, что только теперь научился ценить собственно жизнь, жизнь как таковую, а потом умер от инфаркта по дороге к ней в гости, неся от машинистки перепечатанное набело собрание своих избранных сочинений. Третьим выступал Шаталов — издатель; для начала он отметил разницу между этой "презентацией в жанре кофе-брейка" и презентацией 1993 года (проходившей в Большом зале ЦДЛ), сказав, что сделано это нарочно, потому что эпоха литературных вечеров изживает себя, они носят уже чисто формальный характер. Кроме того, в новую эпоху появилось поколение, которое Харитонова не знает (ну, тут какая-то аберрация все-таки: в старую эпоху новое поколение тоже не очень-то знало — нечего заводить песню про то, что молодежь пошла не та). Между тем, по словам Шаталова, Харитонов не просто замечательный автор, но автор, оказавший глубокое влияние на своих более известных и популярных теперь коллег — Виктора Ерофеева, Д.АПригова, Евгения Попова. Их (и некоторых других), сказал Шаталов, на презентацию звали, но никто не смог прийти, — и, может быть, к лучшему: а то вышла бы Нина Садур, обложила бы всю современную прозу за то, что Харитонову в подметки не годится, адресовала бы эту инвективу Ерофееву, тот бы стал отвечать, была бы неприятная сцена. "А так, — сказал из зала Александр Щуплов, — вместо них обоих сейчас можно дать слово Диме Кузьмину, он всех обложит". Думаю, изумились мы с Шаталовым (не здоровающиеся последние лет десять) примерно одинаково.
В зале было человек 15. Всех литераторов, помимо названных, — Игорь Шевелев и Майя Кучерская, поскольку оба журналисты. Так что кулуарное общение тоже вышло бледновато. Впрочем, Щербина взахлеб рассказывала про свою поездку на крупнейший мировой поэтический фестиваль в квебекском городке Труа-Ривьер — объясняя, что за 20 лет организаторы этого дела ухитрились превратить поэзию в градообразующую отрасль. От этого рассказа был особенно хорош переход к нашим местным реалиям: как Шаталов, приглашая ее на презентацию, просил Щербину посоветовать ему что-нибудь для дальнейших издательских дел — кроме, как он выразился, "всякого мусора вроде стихов". Затем ко мне подошел неизвестный молодой человек, отрекомендовался знакомым Татьяны Мосеевой
terless и стал вести со мной неопределенную беседу. Не вполне понимая, кто он и о чем с ним разговаривать, я в поисках нейтральной темы заметил: "Удивительную какую обложку они Харитонову забабахали! Совершенный же получился — из юношеской фотографии автора — голубоглазый андроид с бондаренковских обложек к Сорокину!"
Молодой человек изменился в лице, пробормотал: "Это, наверно, так Саша влияет на мое творчество", — и немедленно покинул помещение. Оказавшись, стало быть, автором этой обложки.
