"РИСК" в Питере
Dec. 16th, 2002 12:35 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminПрезентация "РИСКа" в Питере прошла, против ожидания, при полном зале - впрочем, зал галереи "Navicula Artis" ("Кораблик искусства") невелик. В галерее при этом шла прелестная выставка миниатюрных артефактов, отсылающих к советской эпохе (вроде детской игрушки-телефона, сконструированного из катушки ниток и спичечных коробков). Публика частично принадлежала литературному миру (хотя замечательный поэт Кучерявкин не без труда боролся с дремотой), частично относилась, видимо, к кругу галереи, но в значительной мере состояла все-таки из юных питерских лесбиянок, в очередной раз вызвавших у меня печальную мысль о том, что ежели в кои веки мне и нравится девушка, то из этого с неизбежностью вытекает, что чары данной девушки адресованы совершенно в противоположную сторону (помнится, когда-то мы уже сошлись в этом грустном наблюдении с литератором Николаем Винником). К этой же категории относилась и Даша Рыжова - божественное создание, фантастически похожее на Робби Уильямса и обладающее ломающимся баском Эдит Пиаф, - мои питерские друзья подписали ее читать тексты отсутствующих авторов альманаха на пару с известным здешним актером Сергеем Бехтеревым, чей нарочито запущенный, небритый и затрапезный вид придавал чтению пряный декадентски-разложенческий аромат. Отчасти поэтому "Краткий словарь Сони" Анашевича дался Бехтереву с особым изяществом: зал просто лежал. Ильянен был мил, читал совсем немного (из того же романа, но другой кусочек). Я прочел три стиха, сказал пару слов в память Леши Маркова да напомнил, что 7 лет назад презентация первого выпуска "РИСКа" прошла за стеной, в соседней квартире, где и поныне размещается Новая Академия Изящных Искусств - уже без Тимура Новикова, бывшего вдохновителем той акции.
По окончании чтений с речами выступили Голынко-Вольфсон и Скидан, держась, по обыкновению, того изысканно-загадочного философического стиля, которому я решительно не умею следовать и который остается у меня в сознании скорее мелодикой, чем содержанием речи. Кажется, мысль Голынко сводилась к тому, что автор, отдающий свой текст в альманах гей-литературы, должен исходить из того, что эстетическая радикальность его жеста соответствует силе его социокультурного протеста, - тогда как возможность такой эстетической радикальности сегодня весьма проблематична (бьюсь об заклад, что большинству авторов "РИСКа" и в голову не приходит воспринимать свою публикацию в нем как нонконформистский жест, так что логическая конструкция Голынко изящна, но сюда не относится, - вообще же, в самом деле, художественная незатейливость большинства современных авторов, претендующих на социокультурный радикализм, наводит на размышления).
Скидан предложил более тонкую идею: в былые времена (в частности, в первой половине XX века) извечная задача искусства по подрыву основ (надо понимать, речь идет о сопротивлении автоматизации восприятия и реакций) решалась радикальными художниками в собственно эстетической сфере, и бывшие среди этих художников геи с лесбиянками - скажем, Гертруда Стайн, - свою гендерную неконформность конвертировали в неконформность идейно-эстетическую; и вот сейчас, когда все собственно эстетические ставки биты, все апелляции к трансцендентному поставлены под сомнение, только тело остается непререкаемой данностью, а потому важнейшие операции по деконструкции автоматизированного мировосприятия перемещаются в гендерную сферу; так у Анашевича в "Словаре" Скидан увидел разыгранную в гендерных декорациях драму экзистенциального масштаба, связанную с отрывом человека от языка, представленным как предельный социально-исторический опыт. Все это, конечно, красота, но дело в том, что если уж рассуждать в этой системе категорий, то тело как непреложная данность поставлена Фуко или Лаканом под такое же сомнение, как и апелляции к трансцендентному. А коли так, то всякий имеет равное право играть в свою игру: кто - в эстетической сфере, кто - в гендерной, кто - в обеих.
В качестве постскриптума назавтра явилась возмущенная поэтесса Вольтская, заходившая на презентацию как питерский корреспондент радио "Свобода", и потребовала объяснений по поводу стихотворения Керкапа, оскорбившего ее религиозные чувства, - почему-то при этом поминая фашизм и спрашивая, неужели теперь всякий текст беззащитен перед всякой интерпретацией. Долго я с ней беседовал на разные темы, поминал Рушди и Сорокина, но, кажется, так и не сказал главного: ежели тебе не нравится способ, коим человек любит Бога или другого человека, - то в каком-то высшем смысле это уже ставит тебя вне христианства как системы ценностей.
На обратном пути из Петербурга в одном поезде со мной ехали, как выяснилось, поэтесса Светлана Иванова, литературная дама Екатерина Ваншенкина и жена поэта Дмитрия Соколова Маша. И все это было чистым совпадением. (И неоновая вывеска на Мальцевском рынке, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.)
По окончании чтений с речами выступили Голынко-Вольфсон и Скидан, держась, по обыкновению, того изысканно-загадочного философического стиля, которому я решительно не умею следовать и который остается у меня в сознании скорее мелодикой, чем содержанием речи. Кажется, мысль Голынко сводилась к тому, что автор, отдающий свой текст в альманах гей-литературы, должен исходить из того, что эстетическая радикальность его жеста соответствует силе его социокультурного протеста, - тогда как возможность такой эстетической радикальности сегодня весьма проблематична (бьюсь об заклад, что большинству авторов "РИСКа" и в голову не приходит воспринимать свою публикацию в нем как нонконформистский жест, так что логическая конструкция Голынко изящна, но сюда не относится, - вообще же, в самом деле, художественная незатейливость большинства современных авторов, претендующих на социокультурный радикализм, наводит на размышления).
Скидан предложил более тонкую идею: в былые времена (в частности, в первой половине XX века) извечная задача искусства по подрыву основ (надо понимать, речь идет о сопротивлении автоматизации восприятия и реакций) решалась радикальными художниками в собственно эстетической сфере, и бывшие среди этих художников геи с лесбиянками - скажем, Гертруда Стайн, - свою гендерную неконформность конвертировали в неконформность идейно-эстетическую; и вот сейчас, когда все собственно эстетические ставки биты, все апелляции к трансцендентному поставлены под сомнение, только тело остается непререкаемой данностью, а потому важнейшие операции по деконструкции автоматизированного мировосприятия перемещаются в гендерную сферу; так у Анашевича в "Словаре" Скидан увидел разыгранную в гендерных декорациях драму экзистенциального масштаба, связанную с отрывом человека от языка, представленным как предельный социально-исторический опыт. Все это, конечно, красота, но дело в том, что если уж рассуждать в этой системе категорий, то тело как непреложная данность поставлена Фуко или Лаканом под такое же сомнение, как и апелляции к трансцендентному. А коли так, то всякий имеет равное право играть в свою игру: кто - в эстетической сфере, кто - в гендерной, кто - в обеих.
В качестве постскриптума назавтра явилась возмущенная поэтесса Вольтская, заходившая на презентацию как питерский корреспондент радио "Свобода", и потребовала объяснений по поводу стихотворения Керкапа, оскорбившего ее религиозные чувства, - почему-то при этом поминая фашизм и спрашивая, неужели теперь всякий текст беззащитен перед всякой интерпретацией. Долго я с ней беседовал на разные темы, поминал Рушди и Сорокина, но, кажется, так и не сказал главного: ежели тебе не нравится способ, коим человек любит Бога или другого человека, - то в каком-то высшем смысле это уже ставит тебя вне христианства как системы ценностей.
На обратном пути из Петербурга в одном поезде со мной ехали, как выяснилось, поэтесса Светлана Иванова, литературная дама Екатерина Ваншенкина и жена поэта Дмитрия Соколова Маша. И все это было чистым совпадением. (И неоновая вывеска на Мальцевском рынке, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.)
