Кто испортил воздух (2'07)

[dkuzmin]

По традиции — памфлет из очередного номера журнала оперативно вывешивается здесь

        Я подумываю о том, чтобы сделать ведомство г-на Чупринина постоянным фигурантом этой нашей рубрики. Судя по всему, цели у них там ясны, задачи определены, и под знаменем цвета хаки (© Иван Ахметьев) стройные ряды добровольцев готовы двинуться в направлении, указанном директивными выступлениями журнального руководства. А директива состоит в том, что писатели-интеллектуалы должны поворотиться лицом к народу, так или иначе, имитативно или пародично, не мытьем, так катаньем выбить-вытеснить противника – «глянец и гламур» – с занятых территорий. Но поскольку совершенно непонятно, кто и как будет этим заниматься, – сперва следует двинуться в противоположную сторону и разнести вдребезги не желающих примкнуть к «сюжету упрощения» (© Наталья Иванова), дабы башни из слоновой кости не маячили глубоко в тылу у отправляющихся в народ.

        И вот, не успели мы еще отмыть как следует руки от страниц мартовского «Знамени», изгвазданных студенткой Погорелой (см. эту же рубрику в «Воздухе» #1’07), как на образовавшемся здравосмысленно-ровном пепелище в майском «Знамени» принимается возделывать свой сад поэт Черешня: «Вечерами я всякий раз проходил мимо этого дерева. <...> На закате им, как бесы, овладевали птицы, множество мелких пичуг, нервно перелетавших с ветки на ветку и безумно галдящих. Весь этот шевелящийся хаос смотрелся дико на фоне еще светлого неба и пустынного в эти часы бульвара. <...> Сначала я думал, что так они общаются. Но слишком вся эта суета была не похожа на обмен мнениями. Враждебные действия тоже не велись: ни схваток, ни летящих перьев. Оставалось предположить, что птичий социум ведет себя по условленному правилу, перелетания и гам – свидетельство, что все хорошо и все довольны. Стройный хор Платона, воспевающий птичье идеальное Государство; стройный с их, птичьей, точки зрения. Долго я вглядывался в шумящее и снующее братство, вписанное в неподвижный пейзаж, – соглядатай, посторонний зритель».

        Тут, конечно, разница в классе: это не суконный язык несостоявшейся курсовой. Писано изящно, за данным эксплицитно Платоном просвечивает не названный Аристофан, а заодно и заранее предуготовленный намёк на печальную судьбу истинного поэта, которого из этого птичьего/платоновского Государства должны изгнать. Но о чем нам рассказывают? О том, что посторонний зритель, решительно не владея языком, посредством которого кто-то оживленно общается у него на глазах, не находит ничего умнее, как примерить к этому общению имеющиеся у него коммуникативные клише, числом три: на что похоже? И как-то так оборачивается, что вот эта точка зрения постороннего зрителя оказывается привилегированной – в то время как их, птичья, точка зрения, то есть точка зрения владеющих языком, оказывается недвусмысленным образом дискредитирована: мы-то, посторонние зрители, точно знаем, что никакой стройности в этом безумном галдеже нет. Напоминает этот способ реакции на чужое слово персонажа Марка Твена, возмущавшегося, что проклятые французы категорически не желают говорить по-человечески, а всё норовят по-французски. Может быть, лучше всё-таки учить языки?

        Переходя после такого зачина к разговору о стихах Ники Скандиаки, Черешня вроде бы и дает понять, что язык новой поэзии ему не вполне незнаком: первую цитату он комментирует оборотом «не самые плохие из стихов этого рода», намекая тем самым, что в целом этот род стихов хорошо изучил. Верится этому не без труда – особенно после того, как при разборе второй цитаты выясняется, что даже просто внимательно прочесть текст и уяснить себе его грамматическую структуру Черешне не удается:

        дух мой сгустился и что поделаешь/ / стал/ быть. налит до пустоты

        то есть нет, осознание себя под джинсовой (ожидание?) тканью, с ознобом

        вытек отовсюду под куртку, толстый, как яйцо; глаз

        но так/ решительно, как ползет улитка

        (вытеснен?)

        – пишет Скандиака, и Черешня усматривает здесь «попытку спасти положение сюрреалистической картинкой вытекшего глаза, сработанной по образцу «великого и ужасного» Дали»; проблема в том, что в стихотворении вытек не глаз, а дух (сперва сгустился, потом налит, потом вытек, потом точка с запятой).

        Это бы ладно. Хуже то, что и на более высоком уровне обобщения Черешне только мерещится, что он понимает, о чем речь: «Эмоции, породившие это стихотворение, несмотря на все усилия автора-шифровальщика, понятны, по крайней мере в первой половине. Они и вправду те же, что были у Мандельштама (еще больше – у Пастернака) – феноменальность мира, требующая переименования всего на свете в момент прозрения». Между Мандельштамом (с которым – в куда менее прямолинейной модальности – сопоставляли Скандиаку напомнившие Черешне галдящих в кроне птиц птичьи языки из «Нового литературного обозрения») и Пастернаком есть некоторая разница, и переадресовывать Мандельштаму пастернаковское изумление феноменальностью мира кажется мне довольно рискованным: Мандельштам, думается мне, не совсем про это. Скандиака – совсем не про это: не про вытекший глаз, а про сгустившийся дух. В том-то и дело, что прозрения никакого нет: собственная самость обстаёт человека неразрываемым коконом (скорлупой и белком яйца? скафандром на подкладке из (воз)духа?), и не пробиться ни к чему, кроме себя же.

        Артемий Магун в «НЛО» параллель Мандельштама и Скандиаки строит на перекличке авторских рефлексий и целеполаганий – а я сейчас говорю о мироощущении лирического субъекта; где в текстах Скандиаки кончается одно и начинается другое – не всегда ясно, но эта тема уведет нас далеко от поэта Черешни, которому как раз «со стихами все более-менее ясно» – а нам, в свою очередь, ясно, почему ему ясно: он ведь про стихи (не только Скандиаки – любые) заранее знает, какими они должны быть. Поэтому не только допустим, но и естественен для него такой логический кульбит. Сперва говорится: «Хлебников в лучших своих стихах растворяет смысл в звукоритме столь безошибочно архаическом, будто мы участвуем в пляске первобытного племени. Там все зависит от твоего умения и желания войти в этот танец. Где что-нибудь подобное в этих стихах, с их постоянным претыканием о знаки и смыслы? Если это и танец, то опять же садистский, с ушибами и переломами». – Допустим. Но вот спустя три фразы – об этих же стихах: «смыслы обозначаются, а не доносятся на волне звука и интонации, по которым поэт узнается точнее, чем по отпечаткам пальцев», – минуточку, а разве только что не было дано определение вот этой самой индивидуальной интонации «постоянного претыкания», «танца с ушибами и переломами», по которым Скандиака опознаётся «точнее, чем по отпечаткам пальцев»?

        То есть дело и вправду не в Скандиаке, а в мировоззренческом основании: «При всей рациональной непонятности чуда чувственно ничего естественней нет. И нет большего чуда, чем уникальность восприятия мира, его хаоса и гармонии, и точное отображение этого в звукосмысле так, что мы с пугающей близостью узнаем и сам пейзаж, и особую походку души, обжившую эту окрестность. Но такое чудо, такое непонятное, требует слишком больших усилий вживания. Гораздо проще подменить непонятное невнятным. Невнятное имеет все формальные признаки новизны, но без какой-либо связи с глубинным строем нашего восприятия». Тут впору вернуть Черешне Платона: знание есть припоминание. Ключевые слова – «естественней», «узнаем» и «нашего». «Глубинный строй восприятия» один на всех, все мы в платоновой пещере и делимся друг с другом нашими отражениями, пытаясь в разных ракурсах опознать одну и ту же первоначальную Идею. Но поэт Черешня, развивая Платона, свой личный строй восприятия предлагает использовать в качестве эталона: ведь это так естественно. Естественно полагать, что ритм, не совпадающий с твоим ритмом, есть не ритм, а отсутствие ритма. Естественно полагать, что человек, говорящий на неизвестном тебе языке, – варвар, немец, он ничего не хочет сообщить, а бормочет бессмысленную невнятицу. А эти умники, которые пытаются со слуха разбирать и подбирать незнакомые слова, да еще и прикидываются, будто уловили хоть кусочек смысла, – это они меня, меня не хотят слушать, «не удосужатся посмотреть в глубину, где и водится кое-что стоящее».

        Эта отличающая статью поэта Черешни от статьи студентки Погорелой фигура умолчания о положительном образце в современной поэзии по-человечески очень понятна – хотя размещать на месте этого умолчания пассаж о том, что «ситуация эта не уникальна: так не замечен был современниками поздний Пушкин», кажется мне несколько нескромным. Но я пытаюсь вообразить себе поэтессу Скандиаку, сочиняющую статью про то, что вот-де разбирают где-нибудь в журнале «Звезда» стихи поэта Черешни трое критиков, чего-то шумят, восхищаются, а король-то голый, – и воображение мое пасует. Ну не может этого быть.

        И понятно, почему. Для Скандиаки (не для нее одной – а пожалуй, что и для всех, кого боятся иметь у себя в тылу собравшиеся в народ знаменосцы естественности) чудо состоит не в узнавании сказанного, а в самой возможности сказать и услышать. Потому что вообще-то сказать, а тем более услышать, – невозможно. Общий «глубинный строй восприятия» – подделка, набор бессознательно усвоенных шаблонов, обеспечивающих иллюзию единства там, где в действительности – одно лишь экзистенциальное одиночество. И вот каждый из нас пытается произнести слово на своем языке. В ясном сознании, что этого языка еще никто не знает. Понять друг друга нельзя. Но мы хотим. Мы ощупью идем друг другу навстречу. Мы пытаемся различить кванты звукосмысла в нерасчлененном речевом потоке или отфильтровать отдельные всплески, пробивающиеся сквозь белый шум... Но ведет нас не «великое НЕ» Черешни («не обладает структурой, смыслом, ритмом»), а великое ДА: готовность искать смысл, ритм, структуру там, где ты их поначалу не видишь, основанная на априорном доверии к Другому с его другим языком и надеющаяся на априорное доверие Другого к тебе с твоим языком...

        Но напрасно я взялся все это лишний раз пересказывать плоскими общими словами: та самая подборка стихов Скандиаки, с которой поэту Черешне «все более-менее ясно», говорит ровно про то же, только своими словами:

        бурый другой не спит

        ночью в постели реки.

        весь день была тишина

        (а шенье

        слышали? иисуса христа слышали?)

        – и дальше, на фоне заливающего информационное пространство белого новостного шума:

        только бурый || другой || ворочался,

        ворочается в постели реки

– с иконическим усилением отделённости вот этого другого от любого другого другого, вообще от мира, – отделенности его же самостью, духом, который «сгустился и что поделаешь/ / стал/ быть. налит до пустоты <...> вытек отовсюду под куртку, толстый»... Впрочем, что я: с графическими элементами у поэта Черешни разговор короткий, ведь этот «садистский инструментарий, доводящий критиков до экстаза, никак не служит подспорьем читателю»...

        У меня гораздо меньше претензий к самому поэту Черешне: в отличие от нанятой и выдрессированной взрослыми дядями и тётями студентки Погорелой он движим исключительно собственной честной ограниченностью. И уж совсем никаких претензий нет к Инне Лиснянской, чье открытое письмо Наталье Ивановой пришлось в аккурат между Погорелой и Черешней, в апрельский номер «Знамени»: Инна Львовна, к счастью, обходится без имен в своём сокрушении о собирательном современном писателе, который «занялся ниспровержением классики и провозглашеньем не только «искусства для искусства», но и попытками утвердить некую высоколобую, элитарную литературу, развел такую заумь, что читатель отшатнулся» – в то время как «Пушкин теми или иными произведениями всем был понятен и тем любезен народу». И что за беда, если выше по тексту демонстрируется – и в собственных рассуждениях Лиснянской, и в приводимых ею «народных» суждениях о «Евгении Онегине» – как раз полное и всеобщее непонимание, в точности по Льву Озерову: «Ничегошеньки не понимая, громко вскричал он: «Понятно!»«. Ведь понятность и понимание – вещи противоположные и взаимоисключающие: понимание – это усилие, а понятно то, что усилий не требует.

        Иное дело – господа из «Знамени», из номера в номер, из раза в раз ведущие эту бесстыдную игру на понижение, привечающие амбициозную бездарность, а симпатичных и небесталанных людей выставляющие на позор их слабыми и ущербными сторонами – необразованностью, душевной и эстетической глухотой, избытком самомнения. И пока трудно сказать, к каким геркулесовым столпам низости зайдет революционно-демократическая кампанейщина. Но вот этот синдром Хама, с которого она начинается, – обещает многое.

Comments

[strongowski.livejournal.com]

"Воздух" читаю як дитина обідає: спочатку "Кто испортил", а далі все инше.
Дуже подобається.

[key-linn.livejournal.com]

как-то Вы в этот раз беззлобненько ;) с любовью практически ;))

[999999.livejournal.com]

ouch
теперь вдобавок к Мандельштаму неудобно и перед Черешней.
но смешно

[duskhunter.livejournal.com]

Черешня видит угрозу себе в птицах;
присмотревшись, обнаруживаешь среди них Нику

Аристофан рыдает о том, что не дожил до такого сюжета

[shubinskiy.livejournal.com]

Дима, а не получается, что все, кто критикует нравящихся Вам авторов - портят воздух? Я не понимаю пафоса статьи Черешни, но она вполне корректна по тону и не содержит личных оскорблений.

[dkuzmin]

Валерий, простите, Вы дочитали ли до конца? До двух последних абзацев, где разъясняется, с чьей именно стороны я усматриваю "порчу воздуха" и почему?

И вот на этой фразе хотелось бы сфокусировать Ваше внимание: "я пытаюсь вообразить себе поэтессу Скандиаку, сочиняющую статью про то, что вот-де разбирают где-нибудь в журнале «Звезда» стихи поэта Черешни трое критиков, чего-то шумят, восхищаются, а король-то голый, – и воображение мое пасует. Ну не может этого быть".

[shubinskiy.livejournal.com]

Я не очень понимаю, зачем Черешне понадобилось доказывать, что именно Скандиака посредственный поэт - но уж коли понадобилось, он имеет полное на то право. И Скандиака имеет право аргументированно, с текстами в руках, доказывать незначительность Черешни, а если она не хочет этого делать, так на то ее воля. И журнал "Знамя" имеет право занимать литературную позицию, отличную от Вашей. Нельзя писать так, как Лямперт про Степанову, нельзя зажимать рот оппоненту. А серьезной эстетической полемики нам как раз сильно не хватает. Вы знаете мою позицию на сей счет.

[dkuzmin]

А Вы знаете мою: негативная критика — зло. Статья Черешни — показательный тому пример. Сторонникам Скандиаки она не сообщает ничего, кроме раздражения, у сторонников Черешни не вызывает ничего, кроме удовлетворения собственной правотой (а это в искусстве вредно), а нейтрального читателя вводит в заблуждение, толкуя малодоступный материал вкривь и вкось. Но Черешня высказался в этой модальности в первый раз, на моей памяти, и, в общем, явно стремился к корректности, — а что продемонстрировал при этом непонимание и нежелание понимать другой художественный язык, нежели его собственный, так и Господь с ним. Эстетическая полемика, ага: француз говорит "глупый язык немецкий — ничего нельзя понять", а Вы предлагаете немцу ответить, в свою очередь: "вот ведь нелепый язык французский — невозможно разобрать ни слова".

[arkshtypel.livejournal.com]

По моим наблюдениям, довольно часто негативная критика нейтрального читателя как раз-то и заинтриговывает. (Лично я был бы рад удостоиться разносной рецезии.)
Мне кажется, что сосуществование разных художественных языков предполагает, повидимому, и некую конкуренцию между ними, в том числе и на поле литературной критики.
Презумпция - любой авторский язык есть язык художественный - мне представляется сомнительной. Принятие такой презумпции делает ситуацию с "новым платьем короля" достаточно воспроизводимой.
Консервативная позиция того или иного автора или издания и "порча воздуха" все-таки не одно и то же. Для последнего нужно другое, как-то: оскорбительный тон, переход на личности, двойные стандарты, политическое пресмыкательство и т.п.

[aagg.livejournal.com]

Спасибо.

[zvetaeva-41.livejournal.com]

Очень здорово и очень точно написано. Спасибо.

[dkuzmin]

Аркадий, я еще помню времена, когда негативная критика заинтриговывала. Я еще школьником пошел в библиотеку искать первый сборник Ивана Жданова после того, как в "Известиях" прочел разгромную рецензию известной старорежимной сволочи критика Ульяшова. Но то была другая эпоха с другими правилами игры. В те же годы я смотрел какой-то советский фильм про подростков, забравшихся в какую-то пещеру, где обнаружился немецкий бункер военных лет, и начавших в этой пещере погибать, — пока самый толковый из них не задумался над каким-то, что ли, рычагом, рядом с которым было по-немецки написано "Tod": ведь это же писали немцы, враги, и если для них, врагов, это смерть, зло, значит, для нас, напротив, благо, — дернул за рычаг, стена обрушилась, и дети вышли на волю. То есть вот эта идеология "кто не с нами, тот против нас" воспринималась как абсолютно естественная.

В сегодняшних условиях, когда эстетических, идеологических и прочих платформ — великое множество, негативная критика абсолютно контрпродуктивна. Потому что для того, чтобы мысленно поменять знак с минуса на плюс, надо внести энное количество поправок на ту конкретную позицию, из которой этот минус выставлен, — а читатель, владеющий ситуацией до такой степени, — это уже свой брат профессионал.

Скажу больше. Кабы журнал "Знамя" или журнал "Арион" был партийным изданием, позиционирующим себя как орган определенной художественной тенденции и в связи с этим — выступающим с эстетической критикой иных тенденций, — тогда негативная критика на его страницах была бы по-прежнему контрпродуктивна, но непредосудительна. Проблема в том, что господа старшие коллеги всё время делают вид, будто представляют не определенный фланг эстетического спектра, а всё пространство целиком. То бишь подменяют целое частью. А против оставшихся частей целого ведут системную войну. Длящуюся годами и не выбирающую методов (в том числе, напомню, оперирующую и прямым "держать и не пущать" в отношении "Журнального зала" и прочих как бы корпоративных ресурсов). Это, по крайнему моему разумению, недостойно. Потому и герой данной рубрики в журнале "Воздух" — не поэт Черешня, который вправе не любить то, что он не любит, и не понимать то, что он не понимает (хоть и лучше бы таким непониманием не кичиться), а господин Чупринин со своей епархией.

[pavelbannikov.livejournal.com]

+ 500

[arkshtypel.livejournal.com]

Ну, с моего угла зрения Чупринин и Алехин занимают позицию скорее размыто-центристскую, нежели определенно-фланговую... Тут можно спорить долго и малопродуктивно. Но вот в случае с Черешней, мне кажется, получился все-таки перехлест. "Физиологичность" названия рубрики невольно ассоциируется скорее с персоной, чем с изданием.

[d-su.livejournal.com]

честно, мне этот текст не очень понятен. с экрана может быть, может погода плохая. Тексты скандиаки слишком непривычны внешне, потому обращают на себя внимание.
а не думал ли ты, митя, что в том же знамени-арионе нет квалифицированного и проницательного редактора, способного понять, что критик в критическом тексте ничего не понял и на этом основании идут в печать всякие глупости.

прозрачность поэзии - это миф, с которым все выходят из школы. может быть, лет 10 егэ (то есть без сочинений.) повыбьет дурь, кстати.

[dkuzmin]

Квалифицированного редактора в Знамени-Арионе, вероятно, нет. Но, главным образом, потому, что они совершенно не чувствуют в этом потребности. В этом смысле нам везет, потому что в результате идеологические выступления этих достойных изданий легко обнаруживают свою глупость и некомпетентность. В то же время бывают и такие позиции, которые затруднительно сформулировать, не обнаруживая глупости и некомпетентности.

[redkinn.livejournal.com]

"Ведь понятность и понимание – вещи противоположные и взаимоисключающие: понимание – это усилие, а понятно то, что усилий не требует"

...Вот если бы кто-нибудь сверху, кто-нибудь АБСОЛЮТНЫЙ, указал на одного сложного поэта (талантливого): "старайся его понять, он того стоит!", а на другого сложного поэта (блефующего): "а на этого можешь времени не тратить!"... Жизнь-то коротка! :(