Вчерашние клубные чтения в "Авторнике"
Feb. 26th, 2003 03:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzmin19 авторов за вечер – перебор по-любому, да еще включая пятырех прозаиков и повадившуюся читать минипьесы Фаину Ионтелевну Гримберг. Пьеска смешная, но непонятная: про то, как один мужик приходит к другому (имена, судя по тому, что они уже фигурировали в одном стихотворении Гримберг, принадлежат каким-то ее реальным знакомым), и тот знакомит его со своей невестой, а второй эту невесту разоблачает, и выясняется, что невеста – не невеста, а мужик по имени Валерий Приемыхов (стало быть, был такой не то режиссер, не то кинооператор), притом занимается он тем, что убивает всяческих бомжей на мясо и пытается накормить своего "жениха" человечиной (привет Кириллу Медведеву); однако затем каннибал Приемыхов по ошибке, приняв за бомжа, убивает Николая Байтова, после чего сам падает жертвой подруги Байтова поэтессы Литвак. К чему это все – я так и не уловил.
Наиболее неожиданными были выступления Медведева и Звягинцева. Звягинцев читал, вместо обычной своей упакованной в аккуратные четверостишия герметики, довольно длинный верлибр, как всегда – по памяти, а Медведев – вместо обычных длинных параноидальных монологов россыпь миниатюр, каждая – отдельное наблюдение или какое-то сопоставление, с легким налетом алогизма. Хороши новые стихи Яны Токаревой, после длинного, чуть не в год перерыва, – в самом загадочном для меня духе: вроде и ничего особенного, просто хорошо – и всё тут, и непонятно, в чем заключена их абсолютная индивидуальность, легко ощутимая на слух. Шостаковская тоже, фактически, после длинного перерыва читала приличную по объему подборку нового, особенно рассказ "Четыре самолета", для нее довольно пространный – две-три страницы; жанр, как и прежде, на пересечении притчи и сновидения (т.е. мера умышленности, предзаданности закадровых смыслов неясна). Баллада Марии Галиной, балансирующая на грани трагизма и иронии, мила и занятна, но в некоторых ходах прочитывается зависимость – бессознательная, разумеется, – от баллад Степановой. Штыпель – из Дилана Томаса, со словами, что все предшествующие переводы – не переводы, а черт знает что; его Томас звучит, в самом деле, довольно непривычно, но в чем там фокус – без подлинника не разобраться (может быть, как с сонетами Шекспира, другие переводчики сглаживают лексику, приближая к среднестатистическому словарю русской лирики – философской, в данном случае?). Георгий Балл и Вадик Калинин с рассказами – в своем обычном ключе. Еще проза была у Алексея Ивлева – несколько фельетонного плана, забавно, но неглубоко; было видно, что читает по тетрадочке рукописный текст, в который вклеены многочисленные цветные картинки! Шульман – мелкие окололитературные дребезги, вереница эпизодов, связанных с Маяковским (цикл "Коротышки"), – вот это я решительно не понимаю, зачем нужно. Т.е. не насчет Маяковского, а в чем смысл самого жанра. Т.е., собственно, собирание анекдотов (анекдотов в исходном значении слова: "дней минувших анекдоты", как у Пушкина, эпизоды из жизни значительных личностей) – занятие довольно архаичное само по себе, а уж позиционирование этого занятия как литературной деятельности – и вовсе, кажется, плюсквамперфект. Кочейшвили, Ахметьев, Ожиганов, Кассирова, Андрукович, Нилин, солнышко Дина Гатина, Лукомников – более или менее как обычно.
В целом ощутимый перевес поэзии такого типа, какой чрезвычайно тяжело воспринимать на слух. Даже мне многое давалось с трудом.
Наиболее неожиданными были выступления Медведева и Звягинцева. Звягинцев читал, вместо обычной своей упакованной в аккуратные четверостишия герметики, довольно длинный верлибр, как всегда – по памяти, а Медведев – вместо обычных длинных параноидальных монологов россыпь миниатюр, каждая – отдельное наблюдение или какое-то сопоставление, с легким налетом алогизма. Хороши новые стихи Яны Токаревой, после длинного, чуть не в год перерыва, – в самом загадочном для меня духе: вроде и ничего особенного, просто хорошо – и всё тут, и непонятно, в чем заключена их абсолютная индивидуальность, легко ощутимая на слух. Шостаковская тоже, фактически, после длинного перерыва читала приличную по объему подборку нового, особенно рассказ "Четыре самолета", для нее довольно пространный – две-три страницы; жанр, как и прежде, на пересечении притчи и сновидения (т.е. мера умышленности, предзаданности закадровых смыслов неясна). Баллада Марии Галиной, балансирующая на грани трагизма и иронии, мила и занятна, но в некоторых ходах прочитывается зависимость – бессознательная, разумеется, – от баллад Степановой. Штыпель – из Дилана Томаса, со словами, что все предшествующие переводы – не переводы, а черт знает что; его Томас звучит, в самом деле, довольно непривычно, но в чем там фокус – без подлинника не разобраться (может быть, как с сонетами Шекспира, другие переводчики сглаживают лексику, приближая к среднестатистическому словарю русской лирики – философской, в данном случае?). Георгий Балл и Вадик Калинин с рассказами – в своем обычном ключе. Еще проза была у Алексея Ивлева – несколько фельетонного плана, забавно, но неглубоко; было видно, что читает по тетрадочке рукописный текст, в который вклеены многочисленные цветные картинки! Шульман – мелкие окололитературные дребезги, вереница эпизодов, связанных с Маяковским (цикл "Коротышки"), – вот это я решительно не понимаю, зачем нужно. Т.е. не насчет Маяковского, а в чем смысл самого жанра. Т.е., собственно, собирание анекдотов (анекдотов в исходном значении слова: "дней минувших анекдоты", как у Пушкина, эпизоды из жизни значительных личностей) – занятие довольно архаичное само по себе, а уж позиционирование этого занятия как литературной деятельности – и вовсе, кажется, плюсквамперфект. Кочейшвили, Ахметьев, Ожиганов, Кассирова, Андрукович, Нилин, солнышко Дина Гатина, Лукомников – более или менее как обычно.
В целом ощутимый перевес поэзии такого типа, какой чрезвычайно тяжело воспринимать на слух. Даже мне многое давалось с трудом.
