Песни блаженных
Oct. 4th, 2009 11:59 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminДавеча на одном крупном литературно-книжном форуме один из старших коллег вскользь упомянул Вениамина Блаженного. Случилась рядом некая дама, воскликнувшая: «Как же, как же!» — и предъявившая новую книжку поэта. Книжка выглядела вот так:
За этою неописуемой красотою выяснилось, что Блаженный, да не тот: данный автор подписывается Блаженный Иоанн. Первые строки предисловия гласили:
В наше время поэзия вряд ли может похвастаться новизной содержания. Куда ни глянь – везде, в принципе, об одном и том же. Авторы зарифмованных строф удивительно схожи между собой в палитре переживаний и даже в тех словах, которыми они об этих переживаниях рассказывают. И, собственно, переживания эти к порогу III тысячелетия стали вполне стереотипны и банальны, так что уже недоумеваешь: об этом ли должна говорить ее величество Поэзия?
Поэт сегодня ведет ровно ту же самую жизнь, что и любой обыватель. Точно так же выпивает с друзьями, мучается с похмелья, любуется природой, получает зарплату, спаривается, а потом скандалит с женой, ругается с дорожной полицией, изменяет жене с любовницей, изменяет старой любовнице с новой… Все то же коловращение вещества в природе, шевеление организмов. Разница только в том, что поэт, в отличие от обывателя, пишет обо всем этом в рифму, ну и украшает на сладкое какой-нибудь очевидной сентенцией, например: «И вдруг понимаешь, что тебе это снится!» И читателю останется лишь с узнаванием кивнуть: да, дескать, жизненно. Как про меня.
И ничего не меняется. «Смерть спит и видит нас во сне». Как написал Маяковский в предсмертной записке – «любовная лодка разбилась о быт». О тот же камень дурной повседневности, экзистенциально-бесплодного существования разбилась, похоже, и современная поэтическая лира. Не потому ли столь убого нынешнее место поэзии? Никто, как раньше, не хранит под подушкой стихотворный томик. Поэты перестали быть властителями дум и кумирами толп – не потому ли, что у них, в сущности, все как у всех, и нет в их строках ничего принципиально нового, ничего такого, чего уже до оскомины в мозгах не знал бы читатель и что стало бы для него откровением?
Кто-то однажды сказал, что упадок цивилизации выражается в умножении числа пишущих, которым не о чем писать. Интернет катализировал развитие графомании, но по большому счету к умножению знания это не привело. Поэтическая мысль крутится по прежнему колесу, как змея, кусающая свой хвост. Поиск нового сводится всего лишь к поиску новых форм (более или менее вычурных) для выражения все того же заезженного содержания – старого, как этот несчастный мир, и столь же бессмысленного. Все, что можно было сказать о человеке изнутри его самого, давно уже сказано и сто тысяч раз повторено. Круг замкнулся, выхода нет, и это знамение исчерпанности самого человека в его нынешнем состоянии.
На фоне этой в общем-то безрадостной картины поэзия блаженного Иоанна выглядит настоящим взрывом. Она и действует на тебя подобно взрыву: до звона в ушах, до потери ориентации в пространстве, до белой вспышки перед глазами, когда идет кругом голова и никак не проходит шок от только что отгремевшего. Поэзия о.Иоанна ошеломляет и покоряет именно тем, что она беспрецедентно нова в мире, где все безнадежно-старо. Это как кольцевой маршрут трамвая, внезапно развернувшийся в прямую магистраль, уходящую за горизонт – чтобы там, очевидно, превратиться во взлетную полосу.
— и так далее (даже жалко прерывать цитату).
При беглом пролистывании книги, набранной какою-то замысловатой гарнитурою, прежде всего бросилось в глаза, что все тексты аккуратно датированы и подписаны местом сочинения — каковым по большей части оказалась Коста-Брава (место, где быть блаженным легко и приятно). И вот каким настоящим взрывом порадовала первая наугад открытая страница стихотворного текста:
Заарканило, остое...ло
маршировать у 'мавзоленина'.
Хорошо бы другим маршрутом
встречать Грааль перламутровый.
Россию в высоких восхи́щениях
обменяли на дрянь византийщины.
Закинул я невод вдругорядь, взыскуя потери ориентации в пространстве и белой вспышки перед глазами:
По ночам облучала нас психотронщина,
помогая тем самым молитве сосредоточенной.
Упереться и держаться, мой друг, до последнего,
в мире сем довольствуясь статусом непривередливым
отставного аутсайдера или изгоя,
блаженствуя в пустыне неземного покоя...
Как сказано у Владимира Строчкова, «в третий раз закинулся старый» — что же это, однако, за поэзия, которая беспрецедентно нова в мире, где всё безнадежно старо? Открылась мне в самом конце книги россыпь миниатюр:
Не мухлюй, сука церковная, не подтасовывай карты —
ясно без комментариев, что за лукавый ты
и какие печати на тебе садомазохистские,
и далекие ненавидят тебя еще больше, чем близкие.
Так-то вот. Издание местной религиозной организации Община Православной Церкви Божией Матери Державная, Москва, улица 1-я Хуторская, дом 5А.
За этою неописуемой красотою выяснилось, что Блаженный, да не тот: данный автор подписывается Блаженный Иоанн. Первые строки предисловия гласили:
В наше время поэзия вряд ли может похвастаться новизной содержания. Куда ни глянь – везде, в принципе, об одном и том же. Авторы зарифмованных строф удивительно схожи между собой в палитре переживаний и даже в тех словах, которыми они об этих переживаниях рассказывают. И, собственно, переживания эти к порогу III тысячелетия стали вполне стереотипны и банальны, так что уже недоумеваешь: об этом ли должна говорить ее величество Поэзия?
Поэт сегодня ведет ровно ту же самую жизнь, что и любой обыватель. Точно так же выпивает с друзьями, мучается с похмелья, любуется природой, получает зарплату, спаривается, а потом скандалит с женой, ругается с дорожной полицией, изменяет жене с любовницей, изменяет старой любовнице с новой… Все то же коловращение вещества в природе, шевеление организмов. Разница только в том, что поэт, в отличие от обывателя, пишет обо всем этом в рифму, ну и украшает на сладкое какой-нибудь очевидной сентенцией, например: «И вдруг понимаешь, что тебе это снится!» И читателю останется лишь с узнаванием кивнуть: да, дескать, жизненно. Как про меня.
И ничего не меняется. «Смерть спит и видит нас во сне». Как написал Маяковский в предсмертной записке – «любовная лодка разбилась о быт». О тот же камень дурной повседневности, экзистенциально-бесплодного существования разбилась, похоже, и современная поэтическая лира. Не потому ли столь убого нынешнее место поэзии? Никто, как раньше, не хранит под подушкой стихотворный томик. Поэты перестали быть властителями дум и кумирами толп – не потому ли, что у них, в сущности, все как у всех, и нет в их строках ничего принципиально нового, ничего такого, чего уже до оскомины в мозгах не знал бы читатель и что стало бы для него откровением?
Кто-то однажды сказал, что упадок цивилизации выражается в умножении числа пишущих, которым не о чем писать. Интернет катализировал развитие графомании, но по большому счету к умножению знания это не привело. Поэтическая мысль крутится по прежнему колесу, как змея, кусающая свой хвост. Поиск нового сводится всего лишь к поиску новых форм (более или менее вычурных) для выражения все того же заезженного содержания – старого, как этот несчастный мир, и столь же бессмысленного. Все, что можно было сказать о человеке изнутри его самого, давно уже сказано и сто тысяч раз повторено. Круг замкнулся, выхода нет, и это знамение исчерпанности самого человека в его нынешнем состоянии.
На фоне этой в общем-то безрадостной картины поэзия блаженного Иоанна выглядит настоящим взрывом. Она и действует на тебя подобно взрыву: до звона в ушах, до потери ориентации в пространстве, до белой вспышки перед глазами, когда идет кругом голова и никак не проходит шок от только что отгремевшего. Поэзия о.Иоанна ошеломляет и покоряет именно тем, что она беспрецедентно нова в мире, где все безнадежно-старо. Это как кольцевой маршрут трамвая, внезапно развернувшийся в прямую магистраль, уходящую за горизонт – чтобы там, очевидно, превратиться во взлетную полосу.
— и так далее (даже жалко прерывать цитату).
При беглом пролистывании книги, набранной какою-то замысловатой гарнитурою, прежде всего бросилось в глаза, что все тексты аккуратно датированы и подписаны местом сочинения — каковым по большей части оказалась Коста-Брава (место, где быть блаженным легко и приятно). И вот каким настоящим взрывом порадовала первая наугад открытая страница стихотворного текста:
Заарканило, остое...ло
маршировать у 'мавзоленина'.
Хорошо бы другим маршрутом
встречать Грааль перламутровый.
Россию в высоких восхи́щениях
обменяли на дрянь византийщины.
Закинул я невод вдругорядь, взыскуя потери ориентации в пространстве и белой вспышки перед глазами:
По ночам облучала нас психотронщина,
помогая тем самым молитве сосредоточенной.
Упереться и держаться, мой друг, до последнего,
в мире сем довольствуясь статусом непривередливым
отставного аутсайдера или изгоя,
блаженствуя в пустыне неземного покоя...
Как сказано у Владимира Строчкова, «в третий раз закинулся старый» — что же это, однако, за поэзия, которая беспрецедентно нова в мире, где всё безнадежно старо? Открылась мне в самом конце книги россыпь миниатюр:
Не мухлюй, сука церковная, не подтасовывай карты —
ясно без комментариев, что за лукавый ты
и какие печати на тебе садомазохистские,
и далекие ненавидят тебя еще больше, чем близкие.
Так-то вот. Издание местной религиозной организации Община Православной Церкви Божией Матери Державная, Москва, улица 1-я Хуторская, дом 5А.
