Всё ли дозволено: новый «Арион»

[dkuzmin]

Случилось невероятное: на страницах журнала «Арион» про меня сказали доброе слово. А именно: «славный молодой человек». Это Вениамин Блаженный, оказывается, в частном письме про меня написал в 1994 году, после того как я напечатал его стихи в двух московских газетах, до которых тогда имел возможность дотянуться. В соседних выдержках, впрочем, он же пишет о других людях всякое злое и несправедливое — и правильно Андрей Анпилов tschausy недоумевает, ради какой такой полноты человеческого облика покойного нужно предавать огласке в общелитературном (а не специальном историко-литературном) издании случившиеся с ним выплески желчи.

По соседству Леонид Костюков размышляет о том, что не всё записанное в столбик — действительно поэзия (с чем вроде бы никто не спорил). Общий вывод этих размышлений в том, что если Бога (то есть неопределимой невесть откуда взявшейся подлинной сущности, присутствие которой только и делает стихи поэзией) нет, то всё дозволено (лучшей поэзией оказывается наиболее хитроумно зарифмованная и технически изощрённая, желательно — анаграмма и палиндром). Более или менее понятно, что эта логика рассуждений может выглядеть убедительно только для тех, кто не понимает, что такое стихи, всерьёз полагая, что стихи — это речь, инкрустированная разнообразными бирюльками (подобно тому, как человек — это такое существо, одетое в кринолин и смокинг), и чем эта одежда причудливее, тем стихи стихотворнее, — на что и пеняет Костюкову Рафаэль Шустерович raf_sh. Этому подходу (имеющему то преимущество, что количество навешанных на человека или на стихотворение бирюлек легко поддаётся исчислению) противостоит исповедуемое Костюковым представление о том, что поэзия — это стихи, на которые слетел дух (подобно тому, как человек — это тело, в которое Богом вложена душа); есть дух или нет — предлагается определять на основании читательского вкуса, и мы даже знаем, чей это вкус: как пишет Костюков, «большинство читателей “Ариона” <...> в состоянии удостоверить наличие поэзии рецепторно, на уровне ощущений» — проще говоря: поэзия — это то, что нравится читателям «Ариона». Например, в этом же номере:

Прошу внимания, прошу,
Прочтите то, что я пишу.
Прошу, прочтите строки эти
Хоть в книжечке, хоть в интернете.
Иль гляньте мне через плечо
На лист, где спорят горячо
Слова, пытаясь стать стихами,
Что проникают в душу сами.

Попутно, естественно, говорится и о критике, что она должна транслировать суждения вкуса, и это особенно огорчает Елену Горшкову ommenysh, но поскольку я десять лет писал в каждой статье, что именно этого критика делать не должна (а должна делать ровно то, что Леонид Костюков ей не велит: вписывать явление в контекст и разъяснять, как оно в контексте расположено), постольку нет смысла сейчас повторять всё это заново.

Во всём этом мне наиболее огорчителен сам ход мысли, вписывающийся в общий тренд, далеко выходящий за пределы поэзии (хотя и в пределах поэзии небесполезно сопоставить позицию Костюкова с тем, например, что пишут в предисловиях ко второму номеру «Гвидеона» Вадим Месяц и Андрей Тавров). Этот антирационалистический тренд отнюдь не безобиден (поскольку в нём же действует и чаплинско-кураевская поповщина, и заигрывающая с иррациональным в головах у не склонного к рефлексии большинства власть) и сводится в конечном счёте, независимо от более или менее безобидных намерений отдельных лиц, к тому, что ежели кто не признаёт незримых и таинственных (коротко говоря, божественных — и при этом почти всегда, по любопытному сродству идей, национально специфичных) сил, внеположных человеку и определяющих извне его самого и положенный ему закон, — тот враг, разрушитель, постмодернист, пуссирайот и пропагандист гомосексуализма. К сожалению, противостоять этому тренду только внутри поэтического цеха затруднительно, поскольку он вызван к жизни всем российским общественным климатом, парализующим веру человека в то, что он сам что-либо может сделать (см. об этом же концовку моей последней статьи). Однако другого выбора у нас нет.