О новом призыве звёзд «сетевой поэзии»
Jan. 3rd, 2016 10:45 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminВ «Афише» вышел большой материал о модных сетевых поэтах типа Ах Астаховой — довольно лихой, с погружением, но более или менее свободный от аналитических усилий, выстроенный по принципу sapienti sat. Уж не знаю, насколько оно sat среднему читателю «Афиши», вскормлённому разумным-добрым-вечным от Льва Данилкина. Но дело в том, что в ходе подготовки этого материала его автор Михаил Левин запросил моего экспертного мнения, использованного в итоге своей наименее интересной частью. И вот то, что я ему ответил, целиком — во второй части есть несколько мыслей, кажется, не вполне тривиального свойства.
Не стоит преувеличивать роль Интернета вообще и соцсетей в частности в появлении феномена сетевой поп-поэзии. То есть понятно, что без Интернета и соцсетей ее как бы не было, это эмпирический факт. Но этот факт отвлекает нас от главного: от того, что у искусства (любого) есть двойник — массовое искусство. Искусство предлагает нам новые горизонты знания и понимания, питает человека новыми идеями и образами, вселяет в него дух сомнения и беспокойства и в конечном счете делает его другим. Массовое искусство в красивой и модной обертке подает человеку многократно пережеванное и переваренное предыдущими поколениями, позволяя ему не меняться, не развиваться, не думать и быть собой довольным. (Тут можно сказать, что массовое искусство выполняет важную социальную миссию — психотерапевтическую и рекреативную, что лучше пускай слушают безголосых поп-певцов с их тремя аккордами, чем колоться и вешаться от безысходности, но это не та разновидность гуманизма, которую я исповедую.)
Разумеется, на практике картина сложнее, потому что массовое искусство опирается на открытия настоящего искусства, а настоящее искусство подчас играет с формами массового искусства, пытается использовать его как свой материал или мимикрировать под него для захвата более широкой аудитории, и вообще отношения между этими двумя явлениями — довольно увлекательная тема. Но в конечном счете все-таки есть мухи, а есть котлеты.
То есть мы же не удивляемся, что неумные, необразованные, недалекие люди в массовом порядке слушают русский шансон или не менее бессмысленную и беспощадную русскую попсу? Вот и «чистая» поэзия для них должна быть такая же пошлая и примитивная. При этом она будет заметно проигрывать в популярности (и, следовательно, в монетизируемости) упомянутым шансону и попсе — поскольку одновременное воздействие по нескольким каналам восприятия понижает необходимость концентрации на каждом из них, — но, в специфически русских условиях, столь же заметно выигрывать у настоящей поэзии, поскольку в цивилизованном мире десятилетиями складывалась система поддержки и популяризации этой последней (например, через университеты), а в России ничего подобного нет.
И ведь мы же не ждем от людей, что они признаются: да, мы неумные, необразованные, недалекие и читаем/слушаем всякую убогую муть. Тот, кто готов в этом признаться, — уже, можно сказать, в полушаге от того, чтобы работать над собой, стремиться к самосовершенствованию, двигаться дальше, к чему-то более осмысленному. Нет, всякому человеку хочется хорошо о себе думать и высоко себя ценить — и, как следствие, считать эту убогую муть настоящим искусством, ее массовую популярность — признаком подлинности (тысячи леммингов не могут ошибаться), а замечания экспертов по поводу действительной цены этой мути — посягательством на основы своего внутреннего мира. Поэтому такой взрыв агрессии вызвала экспертная оценка сочинений Ах Астаховой поэтом и критиком Львом Обориным: ведь это, по сути, оценка не только ее сочинениям, но и всем тем, кто воспринимает их с восторгом. Сами поп-поэты, к слову сказать, могут относиться к себе и своему творчеству гораздо спокойнее: их любит народ, им платят деньги, они, как сказано по сходному поводу в Евангелии, уже получили награду свою — и вполне готовы не претендовать на место в вечности.
Следовательно, какой-то специальный интерес может вызывать только вопрос о том, почему локальный бум этой массовой поэзии возник именно сейчас и принял именно эту форму. Тут есть занятная деталь: дело в том, что предыдущие попытки создания массовой поэзии были связаны с прямо противоположной стратегией — иронической, игровой, в диапазоне от Владимира Вишневского и Вадима Степанцова до Владимира Горохова и Всеволода Емелина (при том, что все они претендовали на некоторое «двойное дно», на постмодернистскую многоплановость адресации, чтобы потребитель попроще смеялся над одним, а небрезгливый интеллектуал — над другим). И любопытно было бы поразмыслить над тем, не связана ли эта перемена с переменой общественно-политического и, как следствие, морально-психологического климата в стране.
С другой стороны, из теории литературной эволюции мы знаем, что «дети» часто наследуют не «отцам», а «дядям» и «дедушкам», — и в этом смысле неудивительно, что массовая поэзия 2010-х наследует массовой поэзии 1970-х, Эдуарду Асадову и Юлии Друниной (не потому, что Ах Астахова их читала, — вряд ли ее знание грамоты сильно выходит за пределы букваря, — а потому, что мода на слёзы и сопли в стихах возвращается примерно так же, как мода на ткани и фасоны: через крупное поколение). Но давайте тогда уж скажем прямо: до популярности Асадова и Друниной всем этим новоявленным персонажам еще пахать и пахать. Просто в былые времена никому не приходило в голову, что феномен Асадова требует к себе какого-то специального медийного внимания, — но тут дело не в разнице между Асадовым и Астаховой, а в разнице между сегодняшними медиа и вчерашними-позавчерашними.
А вопрос о том, почему раскрутка всего этого дела происходит именно через соцсети, — это, мне кажется, самый неинтересный вопрос. Соцсети вообще простое и удобное средство раскрутки, через них сегодня удобно раскручивать что угодно: массовую поэзию, настоящую поэзию, картинки с котиками, цветные революции. Тезису Маклюэна о том, что медиум определяет характер месседжа, уже почти полвека, в свое время он сыграл большую роль в обновлении наших представлений об информационном поле, но теперь уже как-то странно принимать его за чистую монету и последнее слово науки.
Не стоит преувеличивать роль Интернета вообще и соцсетей в частности в появлении феномена сетевой поп-поэзии. То есть понятно, что без Интернета и соцсетей ее как бы не было, это эмпирический факт. Но этот факт отвлекает нас от главного: от того, что у искусства (любого) есть двойник — массовое искусство. Искусство предлагает нам новые горизонты знания и понимания, питает человека новыми идеями и образами, вселяет в него дух сомнения и беспокойства и в конечном счете делает его другим. Массовое искусство в красивой и модной обертке подает человеку многократно пережеванное и переваренное предыдущими поколениями, позволяя ему не меняться, не развиваться, не думать и быть собой довольным. (Тут можно сказать, что массовое искусство выполняет важную социальную миссию — психотерапевтическую и рекреативную, что лучше пускай слушают безголосых поп-певцов с их тремя аккордами, чем колоться и вешаться от безысходности, но это не та разновидность гуманизма, которую я исповедую.)
Разумеется, на практике картина сложнее, потому что массовое искусство опирается на открытия настоящего искусства, а настоящее искусство подчас играет с формами массового искусства, пытается использовать его как свой материал или мимикрировать под него для захвата более широкой аудитории, и вообще отношения между этими двумя явлениями — довольно увлекательная тема. Но в конечном счете все-таки есть мухи, а есть котлеты.
То есть мы же не удивляемся, что неумные, необразованные, недалекие люди в массовом порядке слушают русский шансон или не менее бессмысленную и беспощадную русскую попсу? Вот и «чистая» поэзия для них должна быть такая же пошлая и примитивная. При этом она будет заметно проигрывать в популярности (и, следовательно, в монетизируемости) упомянутым шансону и попсе — поскольку одновременное воздействие по нескольким каналам восприятия понижает необходимость концентрации на каждом из них, — но, в специфически русских условиях, столь же заметно выигрывать у настоящей поэзии, поскольку в цивилизованном мире десятилетиями складывалась система поддержки и популяризации этой последней (например, через университеты), а в России ничего подобного нет.
И ведь мы же не ждем от людей, что они признаются: да, мы неумные, необразованные, недалекие и читаем/слушаем всякую убогую муть. Тот, кто готов в этом признаться, — уже, можно сказать, в полушаге от того, чтобы работать над собой, стремиться к самосовершенствованию, двигаться дальше, к чему-то более осмысленному. Нет, всякому человеку хочется хорошо о себе думать и высоко себя ценить — и, как следствие, считать эту убогую муть настоящим искусством, ее массовую популярность — признаком подлинности (тысячи леммингов не могут ошибаться), а замечания экспертов по поводу действительной цены этой мути — посягательством на основы своего внутреннего мира. Поэтому такой взрыв агрессии вызвала экспертная оценка сочинений Ах Астаховой поэтом и критиком Львом Обориным: ведь это, по сути, оценка не только ее сочинениям, но и всем тем, кто воспринимает их с восторгом. Сами поп-поэты, к слову сказать, могут относиться к себе и своему творчеству гораздо спокойнее: их любит народ, им платят деньги, они, как сказано по сходному поводу в Евангелии, уже получили награду свою — и вполне готовы не претендовать на место в вечности.
Следовательно, какой-то специальный интерес может вызывать только вопрос о том, почему локальный бум этой массовой поэзии возник именно сейчас и принял именно эту форму. Тут есть занятная деталь: дело в том, что предыдущие попытки создания массовой поэзии были связаны с прямо противоположной стратегией — иронической, игровой, в диапазоне от Владимира Вишневского и Вадима Степанцова до Владимира Горохова и Всеволода Емелина (при том, что все они претендовали на некоторое «двойное дно», на постмодернистскую многоплановость адресации, чтобы потребитель попроще смеялся над одним, а небрезгливый интеллектуал — над другим). И любопытно было бы поразмыслить над тем, не связана ли эта перемена с переменой общественно-политического и, как следствие, морально-психологического климата в стране.
С другой стороны, из теории литературной эволюции мы знаем, что «дети» часто наследуют не «отцам», а «дядям» и «дедушкам», — и в этом смысле неудивительно, что массовая поэзия 2010-х наследует массовой поэзии 1970-х, Эдуарду Асадову и Юлии Друниной (не потому, что Ах Астахова их читала, — вряд ли ее знание грамоты сильно выходит за пределы букваря, — а потому, что мода на слёзы и сопли в стихах возвращается примерно так же, как мода на ткани и фасоны: через крупное поколение). Но давайте тогда уж скажем прямо: до популярности Асадова и Друниной всем этим новоявленным персонажам еще пахать и пахать. Просто в былые времена никому не приходило в голову, что феномен Асадова требует к себе какого-то специального медийного внимания, — но тут дело не в разнице между Асадовым и Астаховой, а в разнице между сегодняшними медиа и вчерашними-позавчерашними.
А вопрос о том, почему раскрутка всего этого дела происходит именно через соцсети, — это, мне кажется, самый неинтересный вопрос. Соцсети вообще простое и удобное средство раскрутки, через них сегодня удобно раскручивать что угодно: массовую поэзию, настоящую поэзию, картинки с котиками, цветные революции. Тезису Маклюэна о том, что медиум определяет характер месседжа, уже почти полвека, в свое время он сыграл большую роль в обновлении наших представлений об информационном поле, но теперь уже как-то странно принимать его за чистую монету и последнее слово науки.
