Петерс Бруверис (1957–2011)
Mar. 14th, 2017 03:01 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminНесколько стихотворений из журнала «Родник», 1990, № 10 (с. 12-13)
ОТКРЫТИЕ ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЫ КРЫМСКИХ ТАТАР В РИЖСКОМ СТРОИТЕЛЬНОМ ТЕХНИКУМЕ
в лица униженные вкрадывается улыбка
к-ногам-не-имеющим-права-вернуться-домой
голубиное пёрышко липнет
и ноги словно хмельные
рядом с толкучкой Рижского рынка вытанцовывают
Крымский контур
и миллионы солнцем пронизанных капель
(брызги веселья
со свадьбы велей*)
касаются губ истрескавшихся-в-немоте
над пеплом сожженных книг
над кровоточащими-по-дому-сердцами
дождевых миллионы капель
в каждой из них
отражается
бредущая от рыночной толчеи
девушка
немая
с открытками Бахчисарая в руке
и вырванным родным языком
1 октября 1989 г.
* По латышским поверьям — когда во время дождя светит солнце — души умерших (вели) справляют свадьбы.
ПИСЬМО ДЕВУШКИ ОДНОКЛАССНИКУ В АФГАНИСТАН, I
Каким ты вернешься с войны —
Слова будут хлестать изо рта, как из раны,
Или сделаешься неразговорчивым?
Заплачешь, когда увидишь Ригу,
Или останешься равнодушным?
Споёшь ли какую-то новую песню,
Или разобьёшь расстроенную гитару о голубой экран?
Когда ты меня обнимешь —
Я расцвету или облипну кровью?
Отличишь ли меня от смерти,
Или мы будем с ней на одно лицо?
Стать бы мне твоей смертью —
Ты бы до старости меня не встретил.
1985
ПИСЬМО ДЕВУШКИ ОДНОКЛАССНИКУ В АФГАНИСТАН, II
Сахиб из Хадды сражался в Малаканде.
Погибли жёлтые розы.
Мой милый за родину голову сложил.
Погибли жёлтые розы.
Из кудрей своих ему саван сошью.
Погибли жёлтые розы.
О, горе!
Сахиб из Хадды сражался в Малаканде.
Погибли жёлтые розы.
(в этой песне никому не известная пуштунка тоскует о своём
возлюбленном, погибшем в сражении с английскими колонизаторами
под Малакандом в 1897 г.)
цинковый дождь в проёмах окон, цинковый дождь
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
в полумраке бабушкин необъятный комод
украшенный резными сентиментальными ангелочками
взорвался челюстью ящика
пыль поднялась как за гусеницами
сгустки крови застыли на мамином конфирмационном платье
угольно-чёрные птицы
густых бровей
отделились от лиц мёртвых солдат
в развороченной груде тряпья
развороченные останки человеческих тел
руки головы гениталии обгорелое мясо
знакомая родинка
на небесно-синей исколотой иглой вене
впивается
как зрачок
пронзая
мою
отчаяньем обожжённую ночную рубашку
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
цинковый дождь, брызги оцинкованных капель
на жёлтых восковых розах
на подоконнике
на этом толстом довоенном
дубовом подоконнике
который вдруг шевельнётся и выскрипит:
РАСПИЛИТЕ МЕНЯ НА ГРОБОВЫЕ ДОСКИ
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
цинковый дождь в оконных проёмах
цинкующий свет ползёт по
моей груди
и глаза мои въемлют чьи-то другие глаза
чёрные как Чёрный Каабский Камень
и губы мои растворяются в чьих-то других
губах
и вперемешку с сурами Корана
не затихая спрашивают и спрашивают о тебе...
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
жёлтые розы жёлтые розы
стынут в тени стингеров стылых
в плащ запахнувшись из цинковой кожи
Бог вскользнёт в синеву моих жил
1989
* * *
Воскресенье. Балтийский военный округ. Чайка ныряет.
Дождь. Фосфора белого россыпь выносит на берег волна.
В прибрежном лесу пограничников эн-ный наряд шныряет,
и здесь среди дюн охраняя надёжно захваченные племена.
А там городок военный, вон — за бетонной стеной.
Сам генерал. В сорочке. Хлеб с ветчиной ест,
что-то жене говорит, склонившейся над бурдой,
смотрит хоккей, в окно, ждёт из Москвы весть.
Над аэродромом военным аист кружит и кружит.
Весь подозрительно белый. Вот тебе, пацифист.
В шутку охранник прицелится. Годик ещё служить.
Шведский альт равнодушный сквозь транзистора свист.
В горло вцепились острые когти звёздчатых лап.
Ливка детей по-латышски баюкает — спать, спать,
и запрещает на взморье янтарь собирать.
... Воскресенье. Советская Латвия. Дождь. Этап.
1989
* * *
промозглое мутное утро
в серебристой роще
тлеет прогоревший костёр
вокруг разбросаны кости
там в низине непроходимое болото
над ним простерев покрытые инеем крылья
предчувствие близкой зимы сужает круги
звякнула жестяная кружка
о край бидона
вычерпывая остатки самогона
как клочья серого войлока
вывалянные в грязи и крови
лежат лесные братья
(то и дело кому-нибудь судорогой сводит указательный палец)
какой сейчас год?
какая здесь нынче власть?
слепое оцепенение
клеймит обречённо
покрытые щетиной лица
наваливается последний сон
паскудней паскудного:
змей распластавшись на ветке дуба
птичьи яйца заглатывает
на каждом мелкими буквами — made in Latvia
* * *
детство заснеженное
вокруг яблоньки заячьи следы
ослепительно-синие сумерки утра
маленький лимон фонаря
сквозь заиндевелые ветки
за проводами в изоляции изморози
над вырезанным из синеватой промокашки плетнем
отгороженное от внешнего мира утро
тихо и неподвижно
словно в коробке декоративного картона
из-под лыжных ботинок (made in Ullumullumia)
все во́роны ещё спят
все почтальоны ещё пьют свой утренний кофе
ни одна весть о смерти ещё не пришла
ни одна ужасная история ещё не сбылась
детство заснеженное
мышка шуршит луковой шелухой
сматывая сны в клубок
хрустнуло стекло,
у ледяного цветка лепесток отломился
с ледовой пальмы упал кристальный орех
скрипнула дверь оборачиваюсь
на обледенелом пороге
мигом зайчонок сгрызает морковку моей судьбы дочиста
за ним котёнок вслушивается в огромное одиночество
Перевел с латышского Дмитрий Кудря
ОТКРЫТИЕ ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЫ КРЫМСКИХ ТАТАР В РИЖСКОМ СТРОИТЕЛЬНОМ ТЕХНИКУМЕ
в лица униженные вкрадывается улыбка
к-ногам-не-имеющим-права-вернуться-домой
голубиное пёрышко липнет
и ноги словно хмельные
рядом с толкучкой Рижского рынка вытанцовывают
Крымский контур
и миллионы солнцем пронизанных капель
(брызги веселья
со свадьбы велей*)
касаются губ истрескавшихся-в-немоте
над пеплом сожженных книг
над кровоточащими-по-дому-сердцами
дождевых миллионы капель
в каждой из них
отражается
бредущая от рыночной толчеи
девушка
немая
с открытками Бахчисарая в руке
и вырванным родным языком
1 октября 1989 г.
* По латышским поверьям — когда во время дождя светит солнце — души умерших (вели) справляют свадьбы.
ПИСЬМО ДЕВУШКИ ОДНОКЛАССНИКУ В АФГАНИСТАН, I
Каким ты вернешься с войны —
Слова будут хлестать изо рта, как из раны,
Или сделаешься неразговорчивым?
Заплачешь, когда увидишь Ригу,
Или останешься равнодушным?
Споёшь ли какую-то новую песню,
Или разобьёшь расстроенную гитару о голубой экран?
Когда ты меня обнимешь —
Я расцвету или облипну кровью?
Отличишь ли меня от смерти,
Или мы будем с ней на одно лицо?
Стать бы мне твоей смертью —
Ты бы до старости меня не встретил.
1985
ПИСЬМО ДЕВУШКИ ОДНОКЛАССНИКУ В АФГАНИСТАН, II
Сахиб из Хадды сражался в Малаканде.
Погибли жёлтые розы.
Мой милый за родину голову сложил.
Погибли жёлтые розы.
Из кудрей своих ему саван сошью.
Погибли жёлтые розы.
О, горе!
Сахиб из Хадды сражался в Малаканде.
Погибли жёлтые розы.
(в этой песне никому не известная пуштунка тоскует о своём
возлюбленном, погибшем в сражении с английскими колонизаторами
под Малакандом в 1897 г.)
цинковый дождь в проёмах окон, цинковый дождь
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
в полумраке бабушкин необъятный комод
украшенный резными сентиментальными ангелочками
взорвался челюстью ящика
пыль поднялась как за гусеницами
сгустки крови застыли на мамином конфирмационном платье
угольно-чёрные птицы
густых бровей
отделились от лиц мёртвых солдат
в развороченной груде тряпья
развороченные останки человеческих тел
руки головы гениталии обгорелое мясо
знакомая родинка
на небесно-синей исколотой иглой вене
впивается
как зрачок
пронзая
мою
отчаяньем обожжённую ночную рубашку
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
цинковый дождь, брызги оцинкованных капель
на жёлтых восковых розах
на подоконнике
на этом толстом довоенном
дубовом подоконнике
который вдруг шевельнётся и выскрипит:
РАСПИЛИТЕ МЕНЯ НА ГРОБОВЫЕ ДОСКИ
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
цинковый дождь в оконных проёмах
цинкующий свет ползёт по
моей груди
и глаза мои въемлют чьи-то другие глаза
чёрные как Чёрный Каабский Камень
и губы мои растворяются в чьих-то других
губах
и вперемешку с сурами Корана
не затихая спрашивают и спрашивают о тебе...
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
жёлтые розы жёлтые розы
стынут в тени стингеров стылых
в плащ запахнувшись из цинковой кожи
Бог вскользнёт в синеву моих жил
1989
* * *
Воскресенье. Балтийский военный округ. Чайка ныряет.
Дождь. Фосфора белого россыпь выносит на берег волна.
В прибрежном лесу пограничников эн-ный наряд шныряет,
и здесь среди дюн охраняя надёжно захваченные племена.
А там городок военный, вон — за бетонной стеной.
Сам генерал. В сорочке. Хлеб с ветчиной ест,
что-то жене говорит, склонившейся над бурдой,
смотрит хоккей, в окно, ждёт из Москвы весть.
Над аэродромом военным аист кружит и кружит.
Весь подозрительно белый. Вот тебе, пацифист.
В шутку охранник прицелится. Годик ещё служить.
Шведский альт равнодушный сквозь транзистора свист.
В горло вцепились острые когти звёздчатых лап.
Ливка детей по-латышски баюкает — спать, спать,
и запрещает на взморье янтарь собирать.
... Воскресенье. Советская Латвия. Дождь. Этап.
1989
* * *
промозглое мутное утро
в серебристой роще
тлеет прогоревший костёр
вокруг разбросаны кости
там в низине непроходимое болото
над ним простерев покрытые инеем крылья
предчувствие близкой зимы сужает круги
звякнула жестяная кружка
о край бидона
вычерпывая остатки самогона
как клочья серого войлока
вывалянные в грязи и крови
лежат лесные братья
(то и дело кому-нибудь судорогой сводит указательный палец)
какой сейчас год?
какая здесь нынче власть?
слепое оцепенение
клеймит обречённо
покрытые щетиной лица
наваливается последний сон
паскудней паскудного:
змей распластавшись на ветке дуба
птичьи яйца заглатывает
на каждом мелкими буквами — made in Latvia
* * *
детство заснеженное
вокруг яблоньки заячьи следы
ослепительно-синие сумерки утра
маленький лимон фонаря
сквозь заиндевелые ветки
за проводами в изоляции изморози
над вырезанным из синеватой промокашки плетнем
отгороженное от внешнего мира утро
тихо и неподвижно
словно в коробке декоративного картона
из-под лыжных ботинок (made in Ullumullumia)
все во́роны ещё спят
все почтальоны ещё пьют свой утренний кофе
ни одна весть о смерти ещё не пришла
ни одна ужасная история ещё не сбылась
детство заснеженное
мышка шуршит луковой шелухой
сматывая сны в клубок
хрустнуло стекло,
у ледяного цветка лепесток отломился
с ледовой пальмы упал кристальный орех
скрипнула дверь оборачиваюсь
на обледенелом пороге
мигом зайчонок сгрызает морковку моей судьбы дочиста
за ним котёнок вслушивается в огромное одиночество
Перевел с латышского Дмитрий Кудря
