Мой первый фестиваль
Oct. 10th, 2017 11:26 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminДобрые люди из виртуального поэтического фестиваля «Не здесь» предлагают коллегам рассказать об опыте своего первого участия в поэтических фестивалях. Первым поэтическим фестивалем, в котором я поучаствовал, был организованный мною Первый Всесоюзный фестиваль молодых поэтов в 1991 году, о котором я уже рассказывал достаточно (например, в интервью Линор Горалик). Поэтому расскажу-ка я лучше о своём первом международном поэтическом фестивале.
Было это, кажется, в 1999 году. Был такой Александр Карвовский (1933—2005), человек, родившийся в русской семье во Франции и в середине 1950-х по тогдашней наивности вернувшийся на историческую родину; об этой семейной истории, оказывается, есть мемуар его внучки, с множеством занимательных подробностей. Свободно владея французским, он был вполне востребован в СССР как литературный переводчик с русского (примерно чего угодно, от Ломоносова до Маяковского) и в этом же качестве приобрёл известность во Франции, где затем стали уже читать и ценить и его собственные стихи на французском. В российских же литературных кругах его русские стихи, изящный умеренный неоавангард, никто всерьёз особо не воспринимал, и помимо нескольких полусамиздатских книжек едва ли не все его две с половиной публикации случились при моём участии. В виде благодарности он решил поделиться со мной своим символическим капиталом во франкоязычном мире — и устроил мне приглашение на Международный поэтический фестиваль в Генте, постоянным участником которого был сам.
Фестиваль в Генте был детищем бельгийского поэта Артюра Оло (Arthur Haulot; 1913—2005) — сперва социалистического политика и журналиста, участника Сопротивления, потом узника Дахау, потом на протяжении 30 лет Генерального комиссара Бельгии по туризму, возведённого за достижения в этой области в баронское достоинство. Стихи Оло печатались по-русски на рубеже 1980-90-х в переводах Натальи Стрижевской. Этому самому Оло Карвовский впарил меня как молодого поэта с активной гражданской позицией, борца за права геев. Дело едва не сорвалось в последнюю минуту, потому что незадолго до этого случилась у меня ссора с литератором по имени Анатолий Кудрявицкий (это тоже история про фестиваль: на Тургеневском фестивале малой прозы, который я организовал в 1998-м, Кудрявицкий был одним из активных участников, вёл один из вечеров, а в самом конце, когда объявляли лауреатов фестиваля и в числе этих лауреатов его не оказалось, демонстративно встал и вышел из зала, после чего под двумя разными подписями опубликовал в «Литературке» и в «Независимой газете» разгромные отзывы о фестивале; о других подвигах этого забавного персонажа можно прочесть тут, в конце страницы). Узнав о моём приглашении в Гент, литератор Кудрявицкий стал слать в оргкомитет фестиваля письма о том, что я никакой не гей, а женатый гетеросексуальный мужчина и убеждённый фашист, иллюстрируя эти свои утверждения ссылками на опубликованные в Интернете тексты Димы (Вадима) Кузьмина, лидера рок-группы «Чёрный Лукич». Но в конце концов Карвовскому удалось разъяснить бельгийским товарищам, в чём проблема, и приглашение было подтверждено.
До Берлина тогда ходил из Москвы не очень дорогой поезд, а от Берлина до Гента я, по обыкновению, добрался автостопом. Немецкие водители несколько изумлялись моим разъяснениям насчёт того, куда и зачем я еду, и одна пожилая пара где-то под Эссеном сунула мне на прощание 20 марок zu essen. Я приехал в Гент уже к ночи, обнаружил на узких улочках старого города возбуждённую толпу молодёжи, отплясывающую под разнокалиберную музыку из нескольких соседских баров, и, в общем, всё было славно. А наутро начался сам фестиваль.
И устроен фестиваль был так: в огромном конгресс-холле, в зале мест на 500 весь день шли пленарные заседания, на которых поэты со всего мира выступали с речами в защиту мира. Девизом фестиваля в этом году была какая-то броская фраза про «барабаны мира» (вместо барабанов войны), взятая у Леопольда Седара Сенгора, и вроде бы даже предполагалось его появление, но ему было уже за 90, и он в конце концов не приехал, зато состоялось некоторое хореографическое действо с мелодекламацией его стихов. И вот барабаны мира гремели с трибуны весь день, а в фойе собирали подписи с требованием свободы Леонарду Пелтиеру, и это потрясло меня больше всего, поскольку об этом Пелтиере я ничего не слышал ровно 15 лет, с тех пор, как в 1984 году подписи за то же самое собирали в фойе Московского городского дворца пионеров. А по вечерам, когда барабаны мира умолкали, все поэты расходились по небольшим аудиториям где-то под крышей конгресс-холла, мест на 15-20 каждая, и там читали друг другу стихи. Я запомнил только Ингер Кристенсен, которая, как с сожалением сказал мне Карвовский, сильно постарела и утратила исполнительский драйв, но каким-то величием сродни ахматовскому от неё определённо веяло (про стихи её я никакого представления не имел, до переводов Алёши Прокопьева было ещё полтора десятка лет).
Надо сказать, что мне как экзотическому гостю даже дали слово на пленарном заседании для речи в защиту мира. И я таки произнёс речь о том, что всё это, конечно, прекрасно, но вообще-то задача поэзии совсем в другом, и защита мира от неё, конечно, происходит, но не путём битья в барабаны, а путём преобразования языка и структур понимания. И потом в кулуарах ко мне потихонечку подходили разные добрые люди и благодарили. И вот среди подошедших оказалась невероятно милая дама из Австрии, с которой мы ещё потом столкнулись в электричке, уезжая из Гента, и она мне подарила свою книжку на немецком — в которую я заглянул не без дурного предчувствия (ибо дама казалась слишком милой, чтобы писать хорошие стихи), но предчувствие меня обмануло: стихи оказались совершенно замечательными.
Было это, кажется, в 1999 году. Был такой Александр Карвовский (1933—2005), человек, родившийся в русской семье во Франции и в середине 1950-х по тогдашней наивности вернувшийся на историческую родину; об этой семейной истории, оказывается, есть мемуар его внучки, с множеством занимательных подробностей. Свободно владея французским, он был вполне востребован в СССР как литературный переводчик с русского (примерно чего угодно, от Ломоносова до Маяковского) и в этом же качестве приобрёл известность во Франции, где затем стали уже читать и ценить и его собственные стихи на французском. В российских же литературных кругах его русские стихи, изящный умеренный неоавангард, никто всерьёз особо не воспринимал, и помимо нескольких полусамиздатских книжек едва ли не все его две с половиной публикации случились при моём участии. В виде благодарности он решил поделиться со мной своим символическим капиталом во франкоязычном мире — и устроил мне приглашение на Международный поэтический фестиваль в Генте, постоянным участником которого был сам.
Фестиваль в Генте был детищем бельгийского поэта Артюра Оло (Arthur Haulot; 1913—2005) — сперва социалистического политика и журналиста, участника Сопротивления, потом узника Дахау, потом на протяжении 30 лет Генерального комиссара Бельгии по туризму, возведённого за достижения в этой области в баронское достоинство. Стихи Оло печатались по-русски на рубеже 1980-90-х в переводах Натальи Стрижевской. Этому самому Оло Карвовский впарил меня как молодого поэта с активной гражданской позицией, борца за права геев. Дело едва не сорвалось в последнюю минуту, потому что незадолго до этого случилась у меня ссора с литератором по имени Анатолий Кудрявицкий (это тоже история про фестиваль: на Тургеневском фестивале малой прозы, который я организовал в 1998-м, Кудрявицкий был одним из активных участников, вёл один из вечеров, а в самом конце, когда объявляли лауреатов фестиваля и в числе этих лауреатов его не оказалось, демонстративно встал и вышел из зала, после чего под двумя разными подписями опубликовал в «Литературке» и в «Независимой газете» разгромные отзывы о фестивале; о других подвигах этого забавного персонажа можно прочесть тут, в конце страницы). Узнав о моём приглашении в Гент, литератор Кудрявицкий стал слать в оргкомитет фестиваля письма о том, что я никакой не гей, а женатый гетеросексуальный мужчина и убеждённый фашист, иллюстрируя эти свои утверждения ссылками на опубликованные в Интернете тексты Димы (Вадима) Кузьмина, лидера рок-группы «Чёрный Лукич». Но в конце концов Карвовскому удалось разъяснить бельгийским товарищам, в чём проблема, и приглашение было подтверждено.
До Берлина тогда ходил из Москвы не очень дорогой поезд, а от Берлина до Гента я, по обыкновению, добрался автостопом. Немецкие водители несколько изумлялись моим разъяснениям насчёт того, куда и зачем я еду, и одна пожилая пара где-то под Эссеном сунула мне на прощание 20 марок zu essen. Я приехал в Гент уже к ночи, обнаружил на узких улочках старого города возбуждённую толпу молодёжи, отплясывающую под разнокалиберную музыку из нескольких соседских баров, и, в общем, всё было славно. А наутро начался сам фестиваль.
И устроен фестиваль был так: в огромном конгресс-холле, в зале мест на 500 весь день шли пленарные заседания, на которых поэты со всего мира выступали с речами в защиту мира. Девизом фестиваля в этом году была какая-то броская фраза про «барабаны мира» (вместо барабанов войны), взятая у Леопольда Седара Сенгора, и вроде бы даже предполагалось его появление, но ему было уже за 90, и он в конце концов не приехал, зато состоялось некоторое хореографическое действо с мелодекламацией его стихов. И вот барабаны мира гремели с трибуны весь день, а в фойе собирали подписи с требованием свободы Леонарду Пелтиеру, и это потрясло меня больше всего, поскольку об этом Пелтиере я ничего не слышал ровно 15 лет, с тех пор, как в 1984 году подписи за то же самое собирали в фойе Московского городского дворца пионеров. А по вечерам, когда барабаны мира умолкали, все поэты расходились по небольшим аудиториям где-то под крышей конгресс-холла, мест на 15-20 каждая, и там читали друг другу стихи. Я запомнил только Ингер Кристенсен, которая, как с сожалением сказал мне Карвовский, сильно постарела и утратила исполнительский драйв, но каким-то величием сродни ахматовскому от неё определённо веяло (про стихи её я никакого представления не имел, до переводов Алёши Прокопьева было ещё полтора десятка лет).
Надо сказать, что мне как экзотическому гостю даже дали слово на пленарном заседании для речи в защиту мира. И я таки произнёс речь о том, что всё это, конечно, прекрасно, но вообще-то задача поэзии совсем в другом, и защита мира от неё, конечно, происходит, но не путём битья в барабаны, а путём преобразования языка и структур понимания. И потом в кулуарах ко мне потихонечку подходили разные добрые люди и благодарили. И вот среди подошедших оказалась невероятно милая дама из Австрии, с которой мы ещё потом столкнулись в электричке, уезжая из Гента, и она мне подарила свою книжку на немецком — в которую я заглянул не без дурного предчувствия (ибо дама казалась слишком милой, чтобы писать хорошие стихи), но предчувствие меня обмануло: стихи оказались совершенно замечательными.
