![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminПочему-то любая литературная акция, которая проводится в ПирОГах на Никольской, получается катастрофически дезорганизованной. На этот раз, во-первых, представители "Дебюта" анонсировали вечер на 19 часов, а хозяева помещения, по привычке, на 20, – а поскольку по наводке клуба не пришел никто, постольку полностью собранный зал ровно час коротал время за пивом (благо, с этим не было проблем). Во-вторых, чудовищно дурил микрофон, многого было просто не слышно. Кроме всего прочего, координаторы премии Ольга Славникова и Виталий Пуханов не пришли, поскольку утрясали какие-то неурядицы с завтрашней заключительной церемонией, так что право ведения вечера было передано Даниле Давыдову, – Давыдов, однако, с утра почувствовал себя не в форме, употребил, а потом благоразумно передоверил соответствующую честь входившему в жюри Леониду Костюкову – и, по-видимому, был совершенно прав: Костюков, славящийся, помимо прочего, терпением и предельной дипломатичностью, даже абсолютно бессвязную чушь, озвученную одним из выступающих, сопроводил теплыми сочувственными словами, в которых только хорошо знающие лёнину манеру могли заподозрить даже не иронию, а, как бы сказать, легкую дистанцированность.
Со стихами выступили четверо финалистов поэтической номинации – Марианна Гейде, Илья Кригер, Елена Шерстобоева и Анастасия Афанасьева, плюс трое авторов из других номинаций (Юлия Стениловская, Владимир Аренев, Александр Силаев); плюс два прозаика читали прозу: Николай Епихин – рассказ (если не эссе) про своего дядю, Владимир Лорченков – два фрагмента из романа.
Лорченков отличный – и он недаром с уверенностью называет себя молдавским писателем, пишущим на русском языке: в самом деле, проза по менталитету очень балканская, с изящной, совершенно одомашненной мистикой и фантасмагорией (впрочем, тут можно и малороссийские корни усматривать), с моментальными переходами от комического к трагическому и обратно, с крупномасштабными социальными драмами (распад СССР, гражданская война) в качестве привычного контекста, в котором люди продолжают жить нормальной (по их внутреннему самоощущению) жизнью, – и насколько же это ближе и к правде жизни, и к правде искусства, чем вопли, раздирания одежд и посыпания главы пеплом в беженской прозе вроде попавшего несколько лет назад в шорт-лист "Дебюта" Антона Янковского (70 страниц о том, как ему плохо жилось в его Киргизии, – ну да, какая уж тут радость жить в Киргизии в момент распада СССР, но к 5-й странице уже скулы сводит от скуки).
Епихин, судя по единственному прочитанному вслух рассказу, – унылая посредственность. Рассказ про любовь к родственникам и к отеческим гробам, про то, как с дядей могилки поправляют на кладбище, да как дядя, деревенский шофер, переживает, что автобус его продали. Правда сермяжная, она же посконная и домотканая. Что-то от Чехова, что-то от Шукшина, в обоих случаях – упрощенное и уплощенное до безобразия. Автор – крупный угрюмый парень с повадкой будущего Олега Павлова. Я пришел в глубокое недоумение, особенно когда Давыдов стал шептать мне на ухо, что это любимый автор Костюкова. Удивленный, пошел к Костюкову. Костюков сказал, что да, лучший из всех финалистов вообще. Чем, спрашиваю, – ведь банальность на банальности? Костюков отвечает, что глубина мыслей необходима для эссе, а для прозы главное ритм. Да ведь и ритм, говорю, не его – чужой! Костюков отвечает, что не согласен, просит прочитать внимательнее. Конечно, со слуха можно и обмануться во впечатлении, – но, думается, не с точностью до наоборот. И мне показалось, что я понимаю, в чем тут фокус: Костюков, в самом деле, чем дальше, тем шире и тоньше чувствует современную русскую литературу, включая очень далеких от него лично авторов (Кирилла Медведева, скажем). Но если где-то ему и может изменять это чутье – то не на самых далеких флангах, а где-то рядом с ним самим. Мелодика, ритмо-синтаксические ходы в рассказе Епихина чем-то близки к прозе самого Костюкова, да и манера рассказывать нехитрые истории из жизни, ведя их к неочевидной, не до конца проговоренной экзистенциальной идее, напоминает костюковские недлинные тексты (например, эссе из цикла "Карта города"). Но то, что у Костюкова – живое, сложное и глубокое, у Епихина – пустое и никакое, глубоко вторичное. Епихин попадает для Костюкова в труднодоступную для взгляда зону у его собственного подножия – и собственная тень мешает Костюкову увидеть слабость Епихина. Пока кажется так (оставим 10-процентную вероятность на то, что либо я со слуха чего-то не разобрал, либо другие тексты значительно лучше).
Из поэтов Гейде неподдельно хороша, несмотря даже на какие-то мелкие сбои и шероховатости в текстах. И Кригер хорош – такой совсем западнический, удивительно ровный и спокойный поэт, сильно выламывающийся из этого намечающегося нового поколения. Иркутская девушка Шерстобоева по тем текстам, которые я раньше видел в Интернете, казалась совсем слабенькой, – то, что читано было в "ПирОГах", в общем, достаточно прилично, местами и хорошо, хотя некоторая эстрадность (и в текстах, и в манере чтения) изрядно настораживает. Видимо, звезда местного масштаба – это для молодого автора бывает вредно и опасно. Ну, и Настя Афанасьева, которой я не то чтобы такой уж большой поклонник (все-таки многовато литературности в большинстве текстов), но при благоприятном развитии событий явно может выйти толк.
По окончании программы Костюков предложил, после паузы, послушать более "взрослых" поэтов, оказавшихся на вечере. Однако за время паузы и большинство "взрослых" поэтов (Ольга Иванова, Александр Самарцев, Оля Зондберг...) убыли, и большинство выступавших "дебютантов". Так что из авторов шорт-листа выступивших в финале Дину Гатину, Данилу Давыдова, Станислава Львовского и невесть как оказавшегося в зале Дмитрия Строцева (жительствующего, как известно, в Минске) слушал, кажется, только Илья Кригер, вообще как-то порадовавший осмысленными глазами во время всего происходившего (даже если сделать поправку на мое удовольствие от редкого в литературном пространстве зрелища красивого мальчика со следами засоса на шее).
В кулуарах Давыдов рассказывал про идею фестиваля звучащей поэзии (то бишь собрать авторов, читающих свои тексты не как все нормальные люди, а каким-то особо изощренным способом, как то: Дина Гатина, Дмитрий Строцев, Андрей Родионов...), а Строцев – про фестиваль устного кино (авторы рассказывают фильмы, которые они бы сняли). Лена Фанайлова брала у всех интервью про "Дебют", причем Сергей Соколовский![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
hzzh назвал основной корпус новых молодых авторов "новыми дикими" (что, наверное, все-таки перебор). Внезапно появился поэт Василий Ломакин kitchendick и на мое недоумение ответил, что его ведь типа упрекнули, что не тусуется, – вот он и пришел, и так ему типа всё понравилось... Был благостен и молчалив, а в самом конце удалился по платформе метро в обнимку с Таней Мосеевой terless. Ну, и не обошлось без спора с литератором Львовским о природе либерализма. На прощание Таня Мосеева сообщила мне свое двустишие: "Поменяю любовницу на // ботинки Дмитрия Кузьмина" – и я задумался: а может быть?..
Со стихами выступили четверо финалистов поэтической номинации – Марианна Гейде, Илья Кригер, Елена Шерстобоева и Анастасия Афанасьева, плюс трое авторов из других номинаций (Юлия Стениловская, Владимир Аренев, Александр Силаев); плюс два прозаика читали прозу: Николай Епихин – рассказ (если не эссе) про своего дядю, Владимир Лорченков – два фрагмента из романа.
Лорченков отличный – и он недаром с уверенностью называет себя молдавским писателем, пишущим на русском языке: в самом деле, проза по менталитету очень балканская, с изящной, совершенно одомашненной мистикой и фантасмагорией (впрочем, тут можно и малороссийские корни усматривать), с моментальными переходами от комического к трагическому и обратно, с крупномасштабными социальными драмами (распад СССР, гражданская война) в качестве привычного контекста, в котором люди продолжают жить нормальной (по их внутреннему самоощущению) жизнью, – и насколько же это ближе и к правде жизни, и к правде искусства, чем вопли, раздирания одежд и посыпания главы пеплом в беженской прозе вроде попавшего несколько лет назад в шорт-лист "Дебюта" Антона Янковского (70 страниц о том, как ему плохо жилось в его Киргизии, – ну да, какая уж тут радость жить в Киргизии в момент распада СССР, но к 5-й странице уже скулы сводит от скуки).
Епихин, судя по единственному прочитанному вслух рассказу, – унылая посредственность. Рассказ про любовь к родственникам и к отеческим гробам, про то, как с дядей могилки поправляют на кладбище, да как дядя, деревенский шофер, переживает, что автобус его продали. Правда сермяжная, она же посконная и домотканая. Что-то от Чехова, что-то от Шукшина, в обоих случаях – упрощенное и уплощенное до безобразия. Автор – крупный угрюмый парень с повадкой будущего Олега Павлова. Я пришел в глубокое недоумение, особенно когда Давыдов стал шептать мне на ухо, что это любимый автор Костюкова. Удивленный, пошел к Костюкову. Костюков сказал, что да, лучший из всех финалистов вообще. Чем, спрашиваю, – ведь банальность на банальности? Костюков отвечает, что глубина мыслей необходима для эссе, а для прозы главное ритм. Да ведь и ритм, говорю, не его – чужой! Костюков отвечает, что не согласен, просит прочитать внимательнее. Конечно, со слуха можно и обмануться во впечатлении, – но, думается, не с точностью до наоборот. И мне показалось, что я понимаю, в чем тут фокус: Костюков, в самом деле, чем дальше, тем шире и тоньше чувствует современную русскую литературу, включая очень далеких от него лично авторов (Кирилла Медведева, скажем). Но если где-то ему и может изменять это чутье – то не на самых далеких флангах, а где-то рядом с ним самим. Мелодика, ритмо-синтаксические ходы в рассказе Епихина чем-то близки к прозе самого Костюкова, да и манера рассказывать нехитрые истории из жизни, ведя их к неочевидной, не до конца проговоренной экзистенциальной идее, напоминает костюковские недлинные тексты (например, эссе из цикла "Карта города"). Но то, что у Костюкова – живое, сложное и глубокое, у Епихина – пустое и никакое, глубоко вторичное. Епихин попадает для Костюкова в труднодоступную для взгляда зону у его собственного подножия – и собственная тень мешает Костюкову увидеть слабость Епихина. Пока кажется так (оставим 10-процентную вероятность на то, что либо я со слуха чего-то не разобрал, либо другие тексты значительно лучше).
Из поэтов Гейде неподдельно хороша, несмотря даже на какие-то мелкие сбои и шероховатости в текстах. И Кригер хорош – такой совсем западнический, удивительно ровный и спокойный поэт, сильно выламывающийся из этого намечающегося нового поколения. Иркутская девушка Шерстобоева по тем текстам, которые я раньше видел в Интернете, казалась совсем слабенькой, – то, что читано было в "ПирОГах", в общем, достаточно прилично, местами и хорошо, хотя некоторая эстрадность (и в текстах, и в манере чтения) изрядно настораживает. Видимо, звезда местного масштаба – это для молодого автора бывает вредно и опасно. Ну, и Настя Афанасьева, которой я не то чтобы такой уж большой поклонник (все-таки многовато литературности в большинстве текстов), но при благоприятном развитии событий явно может выйти толк.
По окончании программы Костюков предложил, после паузы, послушать более "взрослых" поэтов, оказавшихся на вечере. Однако за время паузы и большинство "взрослых" поэтов (Ольга Иванова, Александр Самарцев, Оля Зондберг...) убыли, и большинство выступавших "дебютантов". Так что из авторов шорт-листа выступивших в финале Дину Гатину, Данилу Давыдова, Станислава Львовского и невесть как оказавшегося в зале Дмитрия Строцева (жительствующего, как известно, в Минске) слушал, кажется, только Илья Кригер, вообще как-то порадовавший осмысленными глазами во время всего происходившего (даже если сделать поправку на мое удовольствие от редкого в литературном пространстве зрелища красивого мальчика со следами засоса на шее).
В кулуарах Давыдов рассказывал про идею фестиваля звучащей поэзии (то бишь собрать авторов, читающих свои тексты не как все нормальные люди, а каким-то особо изощренным способом, как то: Дина Гатина, Дмитрий Строцев, Андрей Родионов...), а Строцев – про фестиваль устного кино (авторы рассказывают фильмы, которые они бы сняли). Лена Фанайлова брала у всех интервью про "Дебют", причем Сергей Соколовский
hzzh назвал основной корпус новых молодых авторов "новыми дикими" (что, наверное, все-таки перебор). Внезапно появился поэт Василий Ломакин kitchendick и на мое недоумение ответил, что его ведь типа упрекнули, что не тусуется, – вот он и пришел, и так ему типа всё понравилось... Был благостен и молчалив, а в самом конце удалился по платформе метро в обнимку с Таней Мосеевой terless. Ну, и не обошлось без спора с литератором Львовским о природе либерализма. На прощание Таня Мосеева сообщила мне свое двустишие: "Поменяю любовницу на // ботинки Дмитрия Кузьмина" – и я задумался: а может быть?..
