Вручение Премии Андрея Белого, Европейский университет в СПб., 20.12.

[dkuzmin]

Началось с традиционной речи Бориса Ивановича Иванова об истории премии. Затем пошло собственно представление лауреатов. О стихах Михаила Айзенберга говорила Елена Фанайлова, начав с того, что Айзенберг, как и Драгомощенко, воспринимается ею как учитель, – сочетание, в общем, довольно парадоксальное (не говоря уже о том, что усмотреть в стихах Фанайловой влияние того и другого я как-то не возьмусь, – впрочем, в учители себе можно выбирать и не по этому принципу); основу ее речи составил набор отграничивающих суждений (Айзенберг не похож на то-то и то-то, далек от таких-то и таких-то авторов и т.п.). Маргариту Меклину представлял Драгомощенко – чистая материя элоквенции; ответное слово Риты читала какая-то ее местная не то подруга, не то родственница, смысл сводился к тому, что, несмотря на сан-францисское отдаление, чувствует она себя неразрывно связанной с Петербургом. Об академике Топорове говорила почтенная филологическая дама Елена Душечкина, сделавшая акцент на фантастической разносторонности научных интересов лауреата; посередине ее речи из зала кто-то заорал: "Покороче!" – поскольку крупное литературное событие в Петербурге категорически не может обойтись без скандала (ума не приложу, кому и почему могут не угодить в этом контексте Топоров или Душечкина, – впрочем, когда я в кулуарах высказал недоумение по поводу того, чем помешала протестующему анониму безвредная научная дама, Аркадий Блюмбаум как-то неопределенно покачал головой и сказал: "Ну уж и безвредная..."). Топоров в ответном слове (я, честно говоря, был поражен уже тем, что он вообще приехал, – Гаспаров в свое время этого не сделал) кратко сказал о том, что у него общего с Петербургом и Андреем Белым, – чувствовалось некоторое недоумение сугубо академической фигуры перед не совсем ясным для него контекстом. О Монастырском как о все знающем и умеющем гуру говорил Виктор Лапицкий; ответное слово Монастырского прочитал Александр Скидан – собственно, это был небольшой набросок к автобиографии с кратким обзором литературных занятий Монастырского начиная с посещения литературной студии Дворца пионеров в начале, насколько я понимаю, 1960-х. Далее последовал фуршет в феноменальном зале с лепниной и позолотой, требующем ливрейных лакеев и прочей щепетильности. Из присутствовавшего бомонда следует отметить поразившее, кажется, всех появление Михаила Мейлаха (преподававшего в последние годы, если не ошибаюсь, в университете Французской Гвианы и, тем самым, основательно исчезнувшего с невских горизонтов).

[Update: ср. также у Андрея Аствацатурова.]

Спасаясь бегством от литературной жизни, отправился я поскорей восвояси, к приютившим меня, как обычно, jester_s, однако не успели мы поднести ко рту первые ложки приготовленного на ужин салата и приняться за обсуждение обдумываемого ими проекта постановки "Винни-Пуха" силами господ литераторов (причем в роли Совы видится им Линор Горалик snorapp, в роли Кенги Дарья Суховей d_su, мне же предлагается, ясное дело, роль Кролика), как по моим горячим следам явился чаемый исполнитель роли Крошки Ру писатель Александр Ильянен в сопровождении Глеба Морева и Марии Степановой и немедля приступил к застольной беседе – поведав, помимо прочего, очередную версию известной истории о том, как Елена Шварц и Дмитрий Голынко-Вольфсон поливали друг друга вином. Под конец, однако, мы разговорились с Глебом и Машей о премии "Московский счет" и о российском поэтическом книгоиздании вообще. Характер разговора был классический. Глеб и Маша упрекали поэтическую серию ОГИ в недостаточно высокой требовательности и говорили о том, что отбор должен быть жестче, чтобы критерии не размывались. Я же пытался им объяснить, что в ситуации художественного многоязычия синоним жесткости отбора – его субъективность, и проблемы поэтической серии ОГИ были связаны именно с этим (допускались не все живые художественные языки, а только строго определенные, и когда значительные фигуры этих языков были исчерпаны, в ход пошли авторы второго и третьего ряда). Отдельный виток разговора составлял мой спор с Машей о Воденникове и Медведеве, в ходе которого Маша признавалась, что последняя книга Воденникова нравится ей больше предыдущей, а вторая книга Медведева – наоборот, меньше первой, тогда как я, понятно, в обоих случах противоположного мнения (и понятно, почему: Машу в этой истории волнуют отдельно взятые тексты из этих книг, их самодостаточное качество, а меня – эволюционное развитие автора, попытка прорыва за только что самим же собой установленную границу возможного).