![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminДвуединая акция (филологическая конференция плюс поэтические чтения), проведенная в этом году в первый раз и задуманная в качестве ежегодной, носила выраженно пробный характер – не столько по немногочисленности докладов и полуимпровизационному характеру большей их части, сколько в том отношении, что на этот раз все выступления в рефлексивной части были непосредственно связаны с творчеством Виктора Кривулина, в то время как предполагается, что в перспективе чтения будут посвящены новейшей русской поэзии в целом. Для такого проекта, надо заметить, Виктор Кривулин – один из самых уместных патронов, как и Генрих Сапгир, под патронатом которого в сезоне 2000/2001 проводились литературные семинары "Воскресенье Сапгира", а в последнее время вроде бы задумывается аналогичная ежегодная конференция. Уместных не только потому, что оба классика русской поэзии второй половины XX века вели себя чрезвычайно социально в литературном пространстве, активно участвовали во многих проектах, проявляли широту вкуса и кругозора, – но и в ином разрезе: Сапгир сам по себе автор чрезвычайно многогранный, обращавшийся к различным методам и техникам письма, предложивший свои подходы во множестве жанров, форм, проблем современного стиха; Кривулин, напротив, автор очень цельный и последовательный (что не исключает заметную эволюцию), но при этом располагающийся как бы в самом ядре русской поэзии 1970-90-х, образующий тот ее стержень, от которого в различные стороны уходят сколь угодно далеко испытатели разных более или менее радикальных художественных стратегий. В силу этих же свойств Сапгир и Кривулин равно, хоть и по-разному, неудобны для монографического исследования: у Сапгира соображения, вызванные какой-то частью наследия, легко опровергаются другой его частью, у Кривулина не так-то просто отрефлектировать индивидуальные черты поэтики, поскольку немалая часть их воспринимается как сама собой разумеющаяся характеристика современного русского стиха вообще.
Конференцию подготовили и вели Ольга Кушлина и Михаил Шейнкер. Кушлина, открывая ее, заметила, что Кривулин не любил, когда его стихи читает кто-то другой (и немудрено, добавим: уж очень яркой, богатой по звуку и точной по интонированию была его авторская манера чтения, о которой позднее, во время поэтических чтений, говорил в превосходных тонах Михаил Айзенберг), – лишь в последние дни жизни он просил, чтобы ему их прочли; поэтому, насколько это возможно, ключевые для каждого доклада тексты Кривулина были даны перед докладом в аудиозаписи авторского чтения.
В первом докладе Ольга Седакова говорила о Кривулине как о поэте истории: муза его – прежде всего, Клио (одноименное стихотворение Кривулина предварило доклад). История представлена в стихах Кривулина одновременно и в аналитическом, и в мистико-визионерском ракурсе. При этом всегда присутствует стихия гимна, экстатическое начало. Кривулин выступает не как свидетель на суде времени (позиция, свойственная Блоку) и не как праздный зритель: он занимает уникальную позицию очевидца, в которой тонко сбалансированы включенность и отстраненность. Осуществленное Кривулиным соединение лиризма и историчности – перспектива новизны русского стиха, содержательная альтернатива давно исчерпавшим себя поискам нового на путях прозаизации стиха, обращения к низовым реалиям и лексическим пластам.
В докладе Людмилы Зубовой (Санкт-Петербург) была предпринята попытка набросать самые общие очертания того мира, который строит поэзия Кривулина: это мир обломков и отбросов, мир нарушенной коммуникации, который необходимо заново оживотворить, наделить теплом. Такая двойственность миросозерцания приводит к тому, что снижающие образы у Кривулина начинают функционировать как возвышающие. Этот тезис Зубова проиллюстрировала рядом конкретных разборов, показывая, как ценностная амбивалентность рождается из игры с многозначностью слова, реализации языковых метафор, употребления фразеологизмов с одновременной апелляцией к прямому значению словосочетания и т.п.
Доклад Григория Каганова (Санкт-Петербург) назывался "Кривулин в контексте барокко", следуя названию книги Каганова "Петербург в контексте барокко" (2001). Докладчик говорил преимущественно об особенностях барочной культурной ситуации и порожденной ею проблематике – предоставляя слушателям самостоятельно примерить эти характеристики к поэзии Кривулина (впрочем, немногочисленные цитаты демонстрировали впечатляющую точность аналогий). Среди основных барочных мотивов, приложимых к стихам Кривулина, Каганов отметил, прежде всего, мотив недостроенности мира и в то же время его постоянной разрушаемости: одновременно имеет место и ощущается невиданное торжество некоторой мировоззренческой системы – и ее окончательный и бесповоротный распад.
Михаил Шейнкер остановился в своем выступлении на особенностях кривулинского интертекста, образно назвав Кривулина "испытателем поэтов": для него важно испытать, как возможна реинкарнация мотивов и образов близкого ему автора, как чужое слово может, спустя десятилетия, родиться вновь. Назвав в качестве авторов, с которыми Кривулин так выстраивает отношения, Баратынского, Тютчева, Анненского и Мандельштама, Шейнкер особо остановился на родстве Кривулина с Тютчевым, заметив, что, подобно тому, как поэзию Тютчева Л.Пумпянский назвал удивительным сплавом романтизма и барокко, поэзия Кривулина может быть понята как сплав модернизма и барокко. Отвечая далее Кушлиной и Седаковой, Шейнкер отметил также, что иной вид интертекстуальных связей – полемический – характеризует отношения Кривулина с Блоком и Пастернаком.
В краткой общей дискуссии по четырем докладам Александр Ожиганов и аз многогрешный обиняками (в силу большой любви к оппоненту) возражали Седаковой: Ожиганов заметил, что для экстатического письма Кривулин слишком широк, я же сказал, что Кривулин как раз чем дальше, тем больше склонялся к "прозаизации" (что бы под ней ни понимать: низовую лексику, бытовые реалии или что еще), а удерживаемый им при этом противовес (не столько стилистический, сколько онтологический) чем дальше, тем больше существовал в его стихах in absentia.
За конференцией последовал поэтический вечер, в ходе которого выступили Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Лев Рубинштейн, Дмитрий А. Пригов, Александр Ожиганов, Елена Фанайлова, Мария Степанова, Станислав Львовский и Юлия Идлис.
Конференцию подготовили и вели Ольга Кушлина и Михаил Шейнкер. Кушлина, открывая ее, заметила, что Кривулин не любил, когда его стихи читает кто-то другой (и немудрено, добавим: уж очень яркой, богатой по звуку и точной по интонированию была его авторская манера чтения, о которой позднее, во время поэтических чтений, говорил в превосходных тонах Михаил Айзенберг), – лишь в последние дни жизни он просил, чтобы ему их прочли; поэтому, насколько это возможно, ключевые для каждого доклада тексты Кривулина были даны перед докладом в аудиозаписи авторского чтения.
В первом докладе Ольга Седакова говорила о Кривулине как о поэте истории: муза его – прежде всего, Клио (одноименное стихотворение Кривулина предварило доклад). История представлена в стихах Кривулина одновременно и в аналитическом, и в мистико-визионерском ракурсе. При этом всегда присутствует стихия гимна, экстатическое начало. Кривулин выступает не как свидетель на суде времени (позиция, свойственная Блоку) и не как праздный зритель: он занимает уникальную позицию очевидца, в которой тонко сбалансированы включенность и отстраненность. Осуществленное Кривулиным соединение лиризма и историчности – перспектива новизны русского стиха, содержательная альтернатива давно исчерпавшим себя поискам нового на путях прозаизации стиха, обращения к низовым реалиям и лексическим пластам.
В докладе Людмилы Зубовой (Санкт-Петербург) была предпринята попытка набросать самые общие очертания того мира, который строит поэзия Кривулина: это мир обломков и отбросов, мир нарушенной коммуникации, который необходимо заново оживотворить, наделить теплом. Такая двойственность миросозерцания приводит к тому, что снижающие образы у Кривулина начинают функционировать как возвышающие. Этот тезис Зубова проиллюстрировала рядом конкретных разборов, показывая, как ценностная амбивалентность рождается из игры с многозначностью слова, реализации языковых метафор, употребления фразеологизмов с одновременной апелляцией к прямому значению словосочетания и т.п.
Доклад Григория Каганова (Санкт-Петербург) назывался "Кривулин в контексте барокко", следуя названию книги Каганова "Петербург в контексте барокко" (2001). Докладчик говорил преимущественно об особенностях барочной культурной ситуации и порожденной ею проблематике – предоставляя слушателям самостоятельно примерить эти характеристики к поэзии Кривулина (впрочем, немногочисленные цитаты демонстрировали впечатляющую точность аналогий). Среди основных барочных мотивов, приложимых к стихам Кривулина, Каганов отметил, прежде всего, мотив недостроенности мира и в то же время его постоянной разрушаемости: одновременно имеет место и ощущается невиданное торжество некоторой мировоззренческой системы – и ее окончательный и бесповоротный распад.
Михаил Шейнкер остановился в своем выступлении на особенностях кривулинского интертекста, образно назвав Кривулина "испытателем поэтов": для него важно испытать, как возможна реинкарнация мотивов и образов близкого ему автора, как чужое слово может, спустя десятилетия, родиться вновь. Назвав в качестве авторов, с которыми Кривулин так выстраивает отношения, Баратынского, Тютчева, Анненского и Мандельштама, Шейнкер особо остановился на родстве Кривулина с Тютчевым, заметив, что, подобно тому, как поэзию Тютчева Л.Пумпянский назвал удивительным сплавом романтизма и барокко, поэзия Кривулина может быть понята как сплав модернизма и барокко. Отвечая далее Кушлиной и Седаковой, Шейнкер отметил также, что иной вид интертекстуальных связей – полемический – характеризует отношения Кривулина с Блоком и Пастернаком.
В краткой общей дискуссии по четырем докладам Александр Ожиганов и аз многогрешный обиняками (в силу большой любви к оппоненту) возражали Седаковой: Ожиганов заметил, что для экстатического письма Кривулин слишком широк, я же сказал, что Кривулин как раз чем дальше, тем больше склонялся к "прозаизации" (что бы под ней ни понимать: низовую лексику, бытовые реалии или что еще), а удерживаемый им при этом противовес (не столько стилистический, сколько онтологический) чем дальше, тем больше существовал в его стихах in absentia.
За конференцией последовал поэтический вечер, в ходе которого выступили Ольга Седакова, Михаил Айзенберг, Лев Рубинштейн, Дмитрий А. Пригов, Александр Ожиганов, Елена Фанайлова, Мария Степанова, Станислав Львовский и Юлия Идлис.
