![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminДевушке-редактору, позвавшей меня на программу с темой "Первый роман", я честно сказал, что к романам в литературоведческом смысле слова особого отношения не имею. Это неважно, уверила она меня, речь пойдет о литературных дебютах вообще – но если хотите, то можете вместо этого поучаствовать в другой передаче, про совесть. Я решил, что мои соображения по поводу совести в меньшей степени заслуживают попадания в фокус общественного внимания, и пошел на "Первый роман" – где в итоге весь час беседовали о специфике жанра, вполне, естественно, неконструктивным образом.
Главными собеседниками Ерофеева выбраны были Сорокин и Пепперштейн. Сорокина, надо сказать, я вблизи наблюдал впервые – и был несколько удивлен полным отсутствием харизмы (ну, то есть, мог быть человек и просто не в настроении...): говорил он с длинными мучительными паузами, себе под нос и без малейшего проблеска оригинальности. Или это просто еще один, в дополнение к последним двум романам, симптом гибели и сдачи постсоветского интеллигента. Пепперштейн был куда живее и занятнее, но основной его тезис от этого не становится менее пошлым: литература превратилось в клубное занятие, интересное только членам клуба, а в "большой культуре" (так он это называет) поэзия осталась существовать только как текст песни, а проза – как основа для фильма. Т.е. "большая культура" для Пепперштейна, выходит дело, – культура массовая.
Дополнительными экспертами, помимо меня многогрешного, выступали Ольга Славникова, Ольга Новикова, Игорь Клех и Дмитрий Емец. Мы с Клехом объясняли, что роман как жанр скорее мертв, чем жив, Славникова с Ерофеевым – что скорее жив, чем мертв, Новикова рассказывала о том, что и она писательница (поскольку я когда-то двадцать страниц из ее прозы прочел – постольку не убедила). Емец (которого Ерофеев называл Елец) оказался милый и смешной, говорил про совсем другое, но я как-то не сумел сконцентрироваться и зафиксировать это другое в сознании. Небольшой отсек для публики набили, в основном, финалистами "Дебюта", из которых слово удалось истребовать только знатному писателю Шаргунову-младшему, воспользовавшемуся микрофоном для того, чтобы напомнить телезрителям о снисканном первой книгой писателя Шаргунова-младшего широком признании и поведать о последовавших творческих муках и таких же (т.е. творческих) успехах.
Главными собеседниками Ерофеева выбраны были Сорокин и Пепперштейн. Сорокина, надо сказать, я вблизи наблюдал впервые – и был несколько удивлен полным отсутствием харизмы (ну, то есть, мог быть человек и просто не в настроении...): говорил он с длинными мучительными паузами, себе под нос и без малейшего проблеска оригинальности. Или это просто еще один, в дополнение к последним двум романам, симптом гибели и сдачи постсоветского интеллигента. Пепперштейн был куда живее и занятнее, но основной его тезис от этого не становится менее пошлым: литература превратилось в клубное занятие, интересное только членам клуба, а в "большой культуре" (так он это называет) поэзия осталась существовать только как текст песни, а проза – как основа для фильма. Т.е. "большая культура" для Пепперштейна, выходит дело, – культура массовая.
Дополнительными экспертами, помимо меня многогрешного, выступали Ольга Славникова, Ольга Новикова, Игорь Клех и Дмитрий Емец. Мы с Клехом объясняли, что роман как жанр скорее мертв, чем жив, Славникова с Ерофеевым – что скорее жив, чем мертв, Новикова рассказывала о том, что и она писательница (поскольку я когда-то двадцать страниц из ее прозы прочел – постольку не убедила). Емец (которого Ерофеев называл Елец) оказался милый и смешной, говорил про совсем другое, но я как-то не сумел сконцентрироваться и зафиксировать это другое в сознании. Небольшой отсек для публики набили, в основном, финалистами "Дебюта", из которых слово удалось истребовать только знатному писателю Шаргунову-младшему, воспользовавшемуся микрофоном для того, чтобы напомнить телезрителям о снисканном первой книгой писателя Шаргунова-младшего широком признании и поведать о последовавших творческих муках и таких же (т.е. творческих) успехах.
