dkuzmin | Mar. 11th, 2005

Mar. 11th, 2005

На афишах был обещан в качестве ведущего некий Дмитро Кузьмин – что, впрочем, после когдатошней белорусской публикации за подписью "Змiцер Кузьмiн" уже не так круто. Я, однако, на всякий случай решил эту ситуацию зафиксировать – но встал неудачно, так что от громкого имени видна только буква "о" (любопытствующие заодно могут составить представление о мере фиолетовости волос):

Выступали со стихами: Игорь Лапинский, Александр Чернов, Наталья Акуленко, Дмитрий Лазуткин, Вадим Волков, Наталья Бельченко, Леся Тышковская, Вячеслав Рассыпаев, Вера Крутилина, Николай Румянцев, Бенджамен Ханин, Александр Кабанов. В промежутках я зачитывал образцы творчества географически недосягаемых авторов. Полвечера, увы, прослушал, ибо приехало местное телевидение, по обыкновению не дожидающееся конца акции и вытаскивающее на интервью с середины – но, в отличие от телевидения московского, само это интервью берущее весьма неспешно, причем по ходу корреспондент канала "Интер" Андрей Метлев всячески подчеркивал свою гордость знакомством с ex-киевским поэтом Сергеем Соловьевым. Из авторов я впервые видел, кажется, только Крутилину, которой в середине 90-х протежировал в Петербурге Алексей Пурин (что и понятно: изящная посткушнеровская лирика с мелкими предметами и историко-культурными ассоциациями), – сказавшую, впрочем, что с тех пор поэзией не занимается больше и перешла целиком на живопись. Прочие, кого удалось услышать, были вполне в своем ключе каждый: от академически бесстрастного мэтра Лапинского до Рассыпаева в каких-то немыслимых салатовых штанах. В зале были какие-то почтенные старцы, один из которых вскоре после начала потихоньку спросил у меня, есть ли в антологии "интимная лирика".

1) Лекция небезызвестного литератора из Москвы про литературу вообще (магазин "Книжная арка")

Лекция должна была, собственно, быть "Новейшие течения в современной русской поэзии", или что-то в этом роде, на филфаке для студентов – но начальство решило, что в день рожденья Тараса Шевченко разговаривать о новейшей русской поэзии неуместно и бестактно. Потому Юрий Цаплин

aplin это дело перенес в средних размеров книжный магазин, в коем я, правда, не сумел обнаружить ни одной стихотворной книги на русском языке – зато у них есть небольшой конференц-зал с низким, зато зеркальным потолком. Кто может прийти в 12 часов дня в книжный магазин на такую лекцию – я не мог себе вообразить, а потому предоставил публике возможность определять ход беседы вопросами и репликами. Вопросы и реплики удивительным образом касались преимущественно базовых понятий: критерии эстетического суждения, границы литературоведческого дискурса – в таком духе. Особенно прекрасен был пассаж, в ходе которого некий почтенный старец (говорят – местный профессор философии) призывал меня отказаться от гегелевской диалектики, которую-де давно неприлично воспринимать всерьез. Нет ощущения, что за два с половиной часа харьковская культурная общественность узнала от меня что-нибудь существенно новое о новейшей русской поэзии – но пообщались со вкусом.

2) Презентация антологии "Освобожденный Улисс" (Музыкально-театральная библиотека им. Станиславского)

Выступали со стихами: Евгений Филимонов, Ирина Евса, Нина Виноградова, Владимир Стариков, Владимир Васильев, Илья Риссенберг, Станислав Минаков, Михаил Красиков, Михаил Зятин, Анастасия Афанасьева, Антонина Семенец плюс прибывший из Днепропетровска Максим Бородин, пустивший по рядам листки с фрагментами из нежно мною любимой серии "Новый порядок":

Все были милы, каждый на свой лад. Филимонов, который из всей компании старший (1940 г.р.) и вид имеет такого среднеинтеллигентного пенсионера, взял гражданскую ноту, так что ползала радостно хихикало, а вторая половина недовольно ворчала:

На реках Вавилонских

Под сладкий бздынь украинской попсы
сидели мы на реках Вавилонских,
страдая, как и наши праотцы,
от проявлений идолопоклонства
и чуждых веяний. Сухие русла рек
под маревом полуденным дрожали,
и мимо брёл какой-то человек,
тащил под мышкой тяжкие скрижали,
и мы при виде этого заржали:

( И далее: )

Риссенберг – существо заметно пассионарное, предводитель литературной и шахматной студий местного еврейского центра – читал неведомые мне тексты (он, как я понимаю, вообще толком не публиковался), еще более хитросплетенные, чем то, что было в антологии:

Раздельно-сообща держаться смертного лона, впадая в глубочайшее детство всемирного отсутствия,
В т.ч. в семинарии, ульпане, медресе, – они учат не-собою именам без Имени, как вернейший древнейший визави
Пространственно-временной инверсии: О моё сиятельство, двуякая звезда, что Земфира и Алсу твоя! –
Соуставился яркий зрачок настающей истины требованьем: – Назови меня, созрела, созрела, назови, назови!

Ну и молодежь была также вполне обаятельна: поэт Зятин с рюкзачком за плечами и поэтесса Семенец в сапогах до бёдер.

Девушке-редактору, позвавшей меня на программу с темой "Первый роман", я честно сказал, что к романам в литературоведческом смысле слова особого отношения не имею. Это неважно, уверила она меня, речь пойдет о литературных дебютах вообще – но если хотите, то можете вместо этого поучаствовать в другой передаче, про совесть. Я решил, что мои соображения по поводу совести в меньшей степени заслуживают попадания в фокус общественного внимания, и пошел на "Первый роман" – где в итоге весь час беседовали о специфике жанра, вполне, естественно, неконструктивным образом.

Главными собеседниками Ерофеева выбраны были Сорокин и Пепперштейн. Сорокина, надо сказать, я вблизи наблюдал впервые – и был несколько удивлен полным отсутствием харизмы (ну, то есть, мог быть человек и просто не в настроении...): говорил он с длинными мучительными паузами, себе под нос и без малейшего проблеска оригинальности. Или это просто еще один, в дополнение к последним двум романам, симптом гибели и сдачи постсоветского интеллигента. Пепперштейн был куда живее и занятнее, но основной его тезис от этого не становится менее пошлым: литература превратилось в клубное занятие, интересное только членам клуба, а в "большой культуре" (так он это называет) поэзия осталась существовать только как текст песни, а проза – как основа для фильма. Т.е. "большая культура" для Пепперштейна, выходит дело, – культура массовая.

Дополнительными экспертами, помимо меня многогрешного, выступали Ольга Славникова, Ольга Новикова, Игорь Клех и Дмитрий Емец. Мы с Клехом объясняли, что роман как жанр скорее мертв, чем жив, Славникова с Ерофеевым – что скорее жив, чем мертв, Новикова рассказывала о том, что и она писательница (поскольку я когда-то двадцать страниц из ее прозы прочел – постольку не убедила). Емец (которого Ерофеев называл Елец) оказался милый и смешной, говорил про совсем другое, но я как-то не сумел сконцентрироваться и зафиксировать это другое в сознании. Небольшой отсек для публики набили, в основном, финалистами "Дебюта", из которых слово удалось истребовать только знатному писателю Шаргунову-младшему, воспользовавшемуся микрофоном для того, чтобы напомнить телезрителям о снисканном первой книгой писателя Шаргунова-младшего широком признании и поведать о последовавших творческих муках и таких же (т.е. творческих) успехах.

Я, кажется, догадался, что означает придуманное кем-то в издательстве название. От чего можно освободить Улисса? Если от странствий – то он перестанет быть Улиссом, превратившись в рядового царька. А вот если от господствующей над странствиями идеи возвращения домой...