![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminПоскольку в целом проект фестиваля "SLOWWWO" сфокусирован на младшем, "поствавилонском" поколении, он представляет удобный повод немного поразмышлять на общие темы.
За последние года полтора уже устоялся тезис (высказываемый по разным поводам и очень, в остальном, разномыслящими участниками литературного процесса) о том, что "молодые все на одно лицо". Доказательствами никто себя не утруждает, а если утруждает, то доказательства эти явно подложные (вроде известной истории про порожденное злодеями Кузьминым и Львовским засилье верлибра – при том, что как раз верлибра-то и у собственно "вавилонских" авторов, и особенно у "поствавилонского" поколения еще пойди поищи, так что для авторов этой идеи "верлибр" оказывается просто ругательным словом, применяемым ко всему, что не есть жесткая силлабо-тоника). В целом этот синдром абсолютно понятен и устроен так же, как убеждение любого не слишком культурного европеоида в том, что все китайцы на одно лицо.
Между тем лица у всех китайцев разные. Но некоторые черты сходства, отличающие их от европейцев и негров, есть.
На уровне проблематики и мотивов эти черты сходства кажутся мне естественными и в каком-то смысле позитивными. И обостренный интерес к собственной и чужой телесности, способный приводить одних (вслед, допустим, за Павловой и Львовским) к тонкому психологизму, а других (вслед за Степановой) уже и к метафизике тела. И желание слышать и фиксировать речь, свою и чужую – с учетом (вероятно, бессознательным) опыта лианозовцев по осмыслению этой задачи как самоценной, но в рамках все-таки более общих задач психологической лирики. Иное дело – что мне жаль, что некоторые важные и интересные тенденции внутри "вавилонского" поколения – скажем, связанные с именами Николая Звягинцева или Андрея Полякова – остаются вроде бы никем не подхваченными, – но, собственно, еще не вечер, прошло слишком мало времени, чтобы признать пресечение тех или иных линий развития свершившимся фактом.
А вот что меня смущает – так это проявление черт сходства на уровне приемов. Ну например, за два-три года в поэзии "поствавилонского" поколения приобрел совсем уж циклопические масштабы вообще наблюдаемый в последние лет 20 в русской поэзии взрыв паронимии. Или занимавший еще Шекспира, но в русскую поэзию полномасштабно введенный, пожалуй, Бродским в конце 1960-х прием контраста высокого и низкого (в лексике или собственно в предмете изображения) на малом участке текста.
Не то чтобы я что-либо имел против этих приемов как таковых: сами по себе они вполне продуктивны. Но их особенность – в их очевидности: они бросаются в глаза. А чем очевиднее прием – тем легче он автоматизируется. Цепочки похожих по звучанию слов или сопряжение в одной-двух строках поэтических красивостей с обсценной лексикой тем быстрее перестают работать, "цеплять", чем эффектнее они сами по себе. И это понятно: ведь такого рода приемы по сути и по происхождению выделительные, они подчеркивают, ставят акценты. Но если подчеркнуто, выделено, акцентировано более или менее всё и везде – значит, сам момент выделенности пропадает, снимается. Как в речи: если человек говорит спокойно и иногда повышает голос – это повышение действует, оказывает соответствующий эмоционально-психологический; но если человек всегда разговаривает на грани крика – это быстро перестает вызывать что-либо, кроме утомления.
Конечно, теоретически возможно и обратное. Можно писать черным по белому, а можно и белым по черному. Можно использовать аффективную речь как выделение на фоне нейтральной, а можно и спокойную речь как выделение на фоне аффективной. Правда, это потребовало бы от читателя довольно радикальной перенастройки слуха (если вынести за скобки специфического читателя, который читает такие стихи минуя всякие другие и принимает описанную ситуацию как данность). Но я покамест (при том, что слух у меня хоть и не перенастроенный под данную задачу, но все-таки экспертный) и этого не вижу / не слышу. Слышу скорее упоение приемом, чем его использование.
И тут мы выходим на занимательную общую тему о вреде способностей. Потому что способности могут человека тащить сами. И тогда возникает феномен "не она писала, а ее писало" – вполне отвечающий разным романтическим мифам о поэте, но осмысленному творчеству враждебный. Но это уже моя любимая песня о том, что свои способности (оставим сейчас вопрос о том, откуда они берутся) автор должен уметь использовать в рамках стоящей перед ним задачи, а понимание этой задачи дается собственным взглядом на освоенный и осмысленный литературный контекст и является критерием профессионализма.
За последние года полтора уже устоялся тезис (высказываемый по разным поводам и очень, в остальном, разномыслящими участниками литературного процесса) о том, что "молодые все на одно лицо". Доказательствами никто себя не утруждает, а если утруждает, то доказательства эти явно подложные (вроде известной истории про порожденное злодеями Кузьминым и Львовским засилье верлибра – при том, что как раз верлибра-то и у собственно "вавилонских" авторов, и особенно у "поствавилонского" поколения еще пойди поищи, так что для авторов этой идеи "верлибр" оказывается просто ругательным словом, применяемым ко всему, что не есть жесткая силлабо-тоника). В целом этот синдром абсолютно понятен и устроен так же, как убеждение любого не слишком культурного европеоида в том, что все китайцы на одно лицо.
Между тем лица у всех китайцев разные. Но некоторые черты сходства, отличающие их от европейцев и негров, есть.
На уровне проблематики и мотивов эти черты сходства кажутся мне естественными и в каком-то смысле позитивными. И обостренный интерес к собственной и чужой телесности, способный приводить одних (вслед, допустим, за Павловой и Львовским) к тонкому психологизму, а других (вслед за Степановой) уже и к метафизике тела. И желание слышать и фиксировать речь, свою и чужую – с учетом (вероятно, бессознательным) опыта лианозовцев по осмыслению этой задачи как самоценной, но в рамках все-таки более общих задач психологической лирики. Иное дело – что мне жаль, что некоторые важные и интересные тенденции внутри "вавилонского" поколения – скажем, связанные с именами Николая Звягинцева или Андрея Полякова – остаются вроде бы никем не подхваченными, – но, собственно, еще не вечер, прошло слишком мало времени, чтобы признать пресечение тех или иных линий развития свершившимся фактом.
А вот что меня смущает – так это проявление черт сходства на уровне приемов. Ну например, за два-три года в поэзии "поствавилонского" поколения приобрел совсем уж циклопические масштабы вообще наблюдаемый в последние лет 20 в русской поэзии взрыв паронимии. Или занимавший еще Шекспира, но в русскую поэзию полномасштабно введенный, пожалуй, Бродским в конце 1960-х прием контраста высокого и низкого (в лексике или собственно в предмете изображения) на малом участке текста.
Не то чтобы я что-либо имел против этих приемов как таковых: сами по себе они вполне продуктивны. Но их особенность – в их очевидности: они бросаются в глаза. А чем очевиднее прием – тем легче он автоматизируется. Цепочки похожих по звучанию слов или сопряжение в одной-двух строках поэтических красивостей с обсценной лексикой тем быстрее перестают работать, "цеплять", чем эффектнее они сами по себе. И это понятно: ведь такого рода приемы по сути и по происхождению выделительные, они подчеркивают, ставят акценты. Но если подчеркнуто, выделено, акцентировано более или менее всё и везде – значит, сам момент выделенности пропадает, снимается. Как в речи: если человек говорит спокойно и иногда повышает голос – это повышение действует, оказывает соответствующий эмоционально-психологический; но если человек всегда разговаривает на грани крика – это быстро перестает вызывать что-либо, кроме утомления.
Конечно, теоретически возможно и обратное. Можно писать черным по белому, а можно и белым по черному. Можно использовать аффективную речь как выделение на фоне нейтральной, а можно и спокойную речь как выделение на фоне аффективной. Правда, это потребовало бы от читателя довольно радикальной перенастройки слуха (если вынести за скобки специфического читателя, который читает такие стихи минуя всякие другие и принимает описанную ситуацию как данность). Но я покамест (при том, что слух у меня хоть и не перенастроенный под данную задачу, но все-таки экспертный) и этого не вижу / не слышу. Слышу скорее упоение приемом, чем его использование.
И тут мы выходим на занимательную общую тему о вреде способностей. Потому что способности могут человека тащить сами. И тогда возникает феномен "не она писала, а ее писало" – вполне отвечающий разным романтическим мифам о поэте, но осмысленному творчеству враждебный. Но это уже моя любимая песня о том, что свои способности (оставим сейчас вопрос о том, откуда они берутся) автор должен уметь использовать в рамках стоящей перед ним задачи, а понимание этой задачи дается собственным взглядом на освоенный и осмысленный литературный контекст и является критерием профессионализма.
