![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Акция "Мы любим Америку" в Авторнике 6.05.
May. 8th, 2003 05:49 amВчерашний вечер-акция "Мы любим Америку" не оставил у меня, против ожиданий, особенно тягостного впечатления, хотя протекал предсказуемым вяловато-благостным образом, а закончился предсказуемым же скандалом.
Говорил вступительное слово – о том, что малочисленность аудитории (впрочем, по ходу зал постепенно заполнился) отвечает немодности либеральных взглядов и непассионарности их приверженцев, и чем определенне выясняется, что тренд молодых интеллектуалов пассионарного склада – консервативный (и потому потенциально способный резонировать со смутными побуждениями широких масс), тем важнее попытка самостояния и готовность заявить сколь угодно публично о своем несогласии с тем, что выглядит общим мнением. В последнем ряду главный редактор "Нового мира" Андрей Василевский то и дело то снимал темные очки, то надевал их, и я в какой-то момент с ужасом поймал себя на том, что обращаюсь преимущественно к нему.
Идея была в том, чтобы читались стихи и/или переводы, возможно – связанные с Америкой, а возможно, и нет (обоснование идеи: дело не в Америке, а в единстве западной цивилизации – единственной цивилизации, в которой принципиальное место занимает представление о ценности человеческой личности в всей ее неповторимости, и вот как раз выражением этого представления является творчество в его современном понимании; в этом смысле хорошие стихи по определению являются высказыванием в пользу этого цивилизационного единства). Сам я прочел переводы из Стивенса ("Блюдо с персиками в России" – восприятие русской проблематики американским гением) и Симика (один из крупнейших американских поэтов – этнический серб) – т.е. как бы с подспудными сюжетами. Хотел еще что-нибудь свое, но решил обойтись, т.к. и так затянул.
Собственные тексты читали пять авторов. Мара Маланова, оговорившись, что как человек аполитичный готова поддержать акцию любой направленности – и в направлении любви к Америке, и в направлении любви к Ираку (лишь бы это было направление любви, а не ненависти, – я так понял акцент), прочитала замечательное большое стихотворение "Кинетическая модель Ноева ковчега" (есть в этой публикации) – длинный верлибр из той группы текстов, которые мы с Ильей Кукулиным когда-то живо обсуждали в плане их поразительной близости к Кириллу Медведеву (причем было точно известно, что это не влияние, а чистая конвергенция); по прошествии времени, конечно, хорошо видно (поскольку к Медведву уже несколько привыкли, и его тексты полутора-двухгодичной давности не настолько уже ошеломляют), что сходство это достаточно поверхностное, что Маланова гораздо стихийнее и ближе к исконной верлибрической традиции, с которой Медведев разве что случайно совпадает, что Маланова микширует эмоции там, где Медведев производит их возгонку, что Маланова тщательно простраивает композицию и сюжет вполне традиционного толка, тогда как Медведев столь же тщательно строит свою композицию и свой лирический сюжет на выворачивании этого толка наизнанку... Словом, то, что сгоряча казалось дублетом, при внимательном рассмотрении оказалось куда менее радикальной, но вполне индивидуальной и чрезвычайно обаятельной авторской стратегией. Яна Токарева аплодировала громче всех.
Еще более длинный верлибр читал Максим Гликин, прежде в интересе к свободному стиху, кажется, не замеченный: местами ничего, а в целом – меру надо знать. Мария Галина представила текст "Байрон в небе над Россией" – с кусками по-английски и предуведомлением, что текст, в некотором роде, о том, как легко вторгается безумие в нашу жизнь. Линор Горалик – два последних больших текста, ритмизованная и местами рифмованная проза. Ну, и Иван Ахметьев собрал воедино все свои тексты, связанные так или иначе с Америкой. В т.ч. текст про то, что, дескать, уехал Эпштейн в Америку – так туда ему и дорога. Ан Эпштейн возьми да и приедь из Америки, да как раз и попади на этот вечер, – тут Ахметьеву из зала и говорят: Эпштейн-то вот он сидит! Ахметьев и говорит: да я, собственно, ничего плохого... Позвали выступать и Эпштейна – прочитал кусочек из эссе, о разнице между российской и американской почвой (в прямом смысле слова "почва": порода земли).
Еще три автора читали переводы. Алексей Прокопьев – из Паунда, Аркадий Штыпель – из Дилана Томаса (занятно, что оба – не американцы или не вполне американцы), очаровательная юная жена Прокопьева Женя – милый стишок 12-летней американской девочки, переведенный ею в ранней юности же. Заметила она при этом, что американская культура поневоле воспринимается из Европы как культура достаточно юная же, подростковая, с соответствующими перехлестами и амбициями, такой Рим по отношению к Европе-Греции. Фаина Ионтелевна Гримберг стала возражать, что, дескать, какая же подростковая культура, когда так влияли на европейскую культуру уже в XIX века Дикинсон, Эдгар По, Бирс и т.п. Подумавши, решил я их рассудить и сказал, что правда и то и другое, а фокус в том, что наш культурный миф об Америке заставляет нас любого большого американского художника представлять выпадающим из культурного ландшафта одиночкой, а не органичным порождением этого ландшафта.
Дискуссионно-публицистический элемент был наиболее слабой частью программы. Собственно, из заявленных участников с публицистикой выступил только Александр Самарцев, по обыкновению пылко, но с какой-то уж больно смутной аргументацией (чуть ли не астрологической) объяснявший, что мы должны типа переварить Америку в себе и выйти тем самым на ее уровень. И я как-то уже было понадеялся, что политические дебаты не развернутся. Однако под конец, сверх плана, попросил слова Марк Ляндо и произнес длинную пафосную речь во славу Америки, без чьей продовольственной помощи в войну лично он, будучи ребенком, не выжил бы. И как бы всё правда, но общее чувство неловкости, как кажется, возникло (потому что мы приучены испытывать неловкость от любого суперлатива, и думается, что это абсолютно правильно). На этом фоне вышел Илья Бражников и сказал наконец (а я весь вечер ждал, кто же явится исполнить эту роль), что Америка – зло, а любить ее – отвратительно. Аргументацией не удостаивал. Прочел пару стихотворений с примитивистским уклоном, про то, как Америка в одночасье сгинет, Государь Император возьмет все народонаселение под свою ферулу, а лошади по доброй воле пойдут к людям в услужение вместо отринутых последними машин, – тексты хороши абсолютной невозможностью выяснить, всерьез ли это автор или это он так типа шутит/издевается (увы, привходящие реплики эту милую неопределенность вполне снимали). Тут разговор стал принимать чем далее, тем более нервный характер, Самарцев объявил Бражникова адептом ненависти, Бражников не остался в долгу и стал объяснять Марку Ляндо, что в его-то годы надо не Америку любить, а к смерти готовиться да душу спасать, на что Ляндо ответил Бражникову, что и в его, Бражникова, невеликие годы он может хоть завтра помереть от атипичной пневмонии, – словом, получился нормальный бессмысленный базар, на который я взирал вполне благостно, пока не вылез пришедший с Бражниковым его приятель, наружностью напоминавший начинающего ЖЭКовского сантехника, однако объявивший себя преподавателем литературы и истории, – и начал этот приятель в качестве человека из народа объяснять, что должно человеку быть патриотом, а космополитом быть нехорошо, и вообще лично он – за Российскую империю до 1917 года, а всего последующего как если бы не было. Тут вот как-то мне вдруг стало противно, и сказал я, что раз не было ничего последующего – значит, я по-прежнему, как мои дореволюционные предки, обитаю за чертой оседлости, а стало быть, никакого клуба "Авторник" для данного субъекта не существует и выступать он в нем не может. Субъект сел на место и с места стал объяснять, что при всей черте оседлости Москва и при Государе Императоре была полна евреев, покупавших право жить, где лучше, и уж тут я разозлился всерьез, выгнал его на хер и закрыл балаган.
По окончании вечера Ваня Ахметьев подарил мне какой-то роман Жене в переводе на английский, пояснив, что это книга из личной библиотеки Павла Улитина. В ней, сказал Ваня, даже могут найтись такие чуть заметные карандашные пометки... Главный редактор "Экслибриса" Евгений Лесин, потрясенный ходом вечера, оставил в зале пакет с апельсинами и мандаринами и был еле-еле уговорен воротиться и забрать. По дороге к метро Михаил Эпштейн допрашивал меня, отчего в теперешней московской литературной жизни так недостает рефлексивного начала. Ну что я мог ему ответить?
Говорил вступительное слово – о том, что малочисленность аудитории (впрочем, по ходу зал постепенно заполнился) отвечает немодности либеральных взглядов и непассионарности их приверженцев, и чем определенне выясняется, что тренд молодых интеллектуалов пассионарного склада – консервативный (и потому потенциально способный резонировать со смутными побуждениями широких масс), тем важнее попытка самостояния и готовность заявить сколь угодно публично о своем несогласии с тем, что выглядит общим мнением. В последнем ряду главный редактор "Нового мира" Андрей Василевский то и дело то снимал темные очки, то надевал их, и я в какой-то момент с ужасом поймал себя на том, что обращаюсь преимущественно к нему.
Идея была в том, чтобы читались стихи и/или переводы, возможно – связанные с Америкой, а возможно, и нет (обоснование идеи: дело не в Америке, а в единстве западной цивилизации – единственной цивилизации, в которой принципиальное место занимает представление о ценности человеческой личности в всей ее неповторимости, и вот как раз выражением этого представления является творчество в его современном понимании; в этом смысле хорошие стихи по определению являются высказыванием в пользу этого цивилизационного единства). Сам я прочел переводы из Стивенса ("Блюдо с персиками в России" – восприятие русской проблематики американским гением) и Симика (один из крупнейших американских поэтов – этнический серб) – т.е. как бы с подспудными сюжетами. Хотел еще что-нибудь свое, но решил обойтись, т.к. и так затянул.
Собственные тексты читали пять авторов. Мара Маланова, оговорившись, что как человек аполитичный готова поддержать акцию любой направленности – и в направлении любви к Америке, и в направлении любви к Ираку (лишь бы это было направление любви, а не ненависти, – я так понял акцент), прочитала замечательное большое стихотворение "Кинетическая модель Ноева ковчега" (есть в этой публикации) – длинный верлибр из той группы текстов, которые мы с Ильей Кукулиным когда-то живо обсуждали в плане их поразительной близости к Кириллу Медведеву (причем было точно известно, что это не влияние, а чистая конвергенция); по прошествии времени, конечно, хорошо видно (поскольку к Медведву уже несколько привыкли, и его тексты полутора-двухгодичной давности не настолько уже ошеломляют), что сходство это достаточно поверхностное, что Маланова гораздо стихийнее и ближе к исконной верлибрической традиции, с которой Медведев разве что случайно совпадает, что Маланова микширует эмоции там, где Медведев производит их возгонку, что Маланова тщательно простраивает композицию и сюжет вполне традиционного толка, тогда как Медведев столь же тщательно строит свою композицию и свой лирический сюжет на выворачивании этого толка наизнанку... Словом, то, что сгоряча казалось дублетом, при внимательном рассмотрении оказалось куда менее радикальной, но вполне индивидуальной и чрезвычайно обаятельной авторской стратегией. Яна Токарева аплодировала громче всех.
Еще более длинный верлибр читал Максим Гликин, прежде в интересе к свободному стиху, кажется, не замеченный: местами ничего, а в целом – меру надо знать. Мария Галина представила текст "Байрон в небе над Россией" – с кусками по-английски и предуведомлением, что текст, в некотором роде, о том, как легко вторгается безумие в нашу жизнь. Линор Горалик – два последних больших текста, ритмизованная и местами рифмованная проза. Ну, и Иван Ахметьев собрал воедино все свои тексты, связанные так или иначе с Америкой. В т.ч. текст про то, что, дескать, уехал Эпштейн в Америку – так туда ему и дорога. Ан Эпштейн возьми да и приедь из Америки, да как раз и попади на этот вечер, – тут Ахметьеву из зала и говорят: Эпштейн-то вот он сидит! Ахметьев и говорит: да я, собственно, ничего плохого... Позвали выступать и Эпштейна – прочитал кусочек из эссе, о разнице между российской и американской почвой (в прямом смысле слова "почва": порода земли).
Еще три автора читали переводы. Алексей Прокопьев – из Паунда, Аркадий Штыпель – из Дилана Томаса (занятно, что оба – не американцы или не вполне американцы), очаровательная юная жена Прокопьева Женя – милый стишок 12-летней американской девочки, переведенный ею в ранней юности же. Заметила она при этом, что американская культура поневоле воспринимается из Европы как культура достаточно юная же, подростковая, с соответствующими перехлестами и амбициями, такой Рим по отношению к Европе-Греции. Фаина Ионтелевна Гримберг стала возражать, что, дескать, какая же подростковая культура, когда так влияли на европейскую культуру уже в XIX века Дикинсон, Эдгар По, Бирс и т.п. Подумавши, решил я их рассудить и сказал, что правда и то и другое, а фокус в том, что наш культурный миф об Америке заставляет нас любого большого американского художника представлять выпадающим из культурного ландшафта одиночкой, а не органичным порождением этого ландшафта.
Дискуссионно-публицистический элемент был наиболее слабой частью программы. Собственно, из заявленных участников с публицистикой выступил только Александр Самарцев, по обыкновению пылко, но с какой-то уж больно смутной аргументацией (чуть ли не астрологической) объяснявший, что мы должны типа переварить Америку в себе и выйти тем самым на ее уровень. И я как-то уже было понадеялся, что политические дебаты не развернутся. Однако под конец, сверх плана, попросил слова Марк Ляндо и произнес длинную пафосную речь во славу Америки, без чьей продовольственной помощи в войну лично он, будучи ребенком, не выжил бы. И как бы всё правда, но общее чувство неловкости, как кажется, возникло (потому что мы приучены испытывать неловкость от любого суперлатива, и думается, что это абсолютно правильно). На этом фоне вышел Илья Бражников и сказал наконец (а я весь вечер ждал, кто же явится исполнить эту роль), что Америка – зло, а любить ее – отвратительно. Аргументацией не удостаивал. Прочел пару стихотворений с примитивистским уклоном, про то, как Америка в одночасье сгинет, Государь Император возьмет все народонаселение под свою ферулу, а лошади по доброй воле пойдут к людям в услужение вместо отринутых последними машин, – тексты хороши абсолютной невозможностью выяснить, всерьез ли это автор или это он так типа шутит/издевается (увы, привходящие реплики эту милую неопределенность вполне снимали). Тут разговор стал принимать чем далее, тем более нервный характер, Самарцев объявил Бражникова адептом ненависти, Бражников не остался в долгу и стал объяснять Марку Ляндо, что в его-то годы надо не Америку любить, а к смерти готовиться да душу спасать, на что Ляндо ответил Бражникову, что и в его, Бражникова, невеликие годы он может хоть завтра помереть от атипичной пневмонии, – словом, получился нормальный бессмысленный базар, на который я взирал вполне благостно, пока не вылез пришедший с Бражниковым его приятель, наружностью напоминавший начинающего ЖЭКовского сантехника, однако объявивший себя преподавателем литературы и истории, – и начал этот приятель в качестве человека из народа объяснять, что должно человеку быть патриотом, а космополитом быть нехорошо, и вообще лично он – за Российскую империю до 1917 года, а всего последующего как если бы не было. Тут вот как-то мне вдруг стало противно, и сказал я, что раз не было ничего последующего – значит, я по-прежнему, как мои дореволюционные предки, обитаю за чертой оседлости, а стало быть, никакого клуба "Авторник" для данного субъекта не существует и выступать он в нем не может. Субъект сел на место и с места стал объяснять, что при всей черте оседлости Москва и при Государе Императоре была полна евреев, покупавших право жить, где лучше, и уж тут я разозлился всерьез, выгнал его на хер и закрыл балаган.
По окончании вечера Ваня Ахметьев подарил мне какой-то роман Жене в переводе на английский, пояснив, что это книга из личной библиотеки Павла Улитина. В ней, сказал Ваня, даже могут найтись такие чуть заметные карандашные пометки... Главный редактор "Экслибриса" Евгений Лесин, потрясенный ходом вечера, оставил в зале пакет с апельсинами и мандаринами и был еле-еле уговорен воротиться и забрать. По дороге к метро Михаил Эпштейн допрашивал меня, отчего в теперешней московской литературной жизни так недостает рефлексивного начала. Ну что я мог ему ответить?
