![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Основные выступления:
Илья Кукулин. Объявил о подготовке мемориального блока в "Новом литературном обозрении".
Татьяна Михайловская: В позорном справочнике современных русских писателей под редакцией Чупринина пишут об Авалиани, что он работал сторожем и занимался литературными играми. Да – он сторожил нас всех: от скуки, самоуспокоенности, нарциссизма. Но, помимо игры, он был еще глубоким метафизиком, религиозным автором. (Надо было бы сказать тогда уж, – добавлю я от себя, – что именно в игре Авалиани искал и находил метафизическое начало и, если угодно, религиозный смысл.) Сегодня мы даже издать Авалиани не можем как следует, потому что издавать его надо не на плоскости, а в каких-то трехмерных формах, – это еще предстоит придумать следующим поколениям.
Вилли Мельников. Рассказывает, как Авалиани в своем загородном житье-бытье растапливал костер свежими листовертнями (показывает обожженные листы, которые буквально вытащил из огня). Как Авалиани говорил ему о своих поездках в конце 60-х гг. в Ленинград к Леониду Аронзону. Как Мельников и художник Эврика Джанггл договорились с Авалиани о встрече у станции метро "Новогиреево", а Авалиани по дороге рисовал листовертень, и из "Новогиреево" получилось "Домодедово", да так ловко, что Авалиани бессознательно отправился на станцию метро "Домодедовская".
Станислав Красовицкий: На 43-м километре (платформа Ярославского направления) мы два года жили с Авалиани совсем рядом, и он каждое воскресенье бывал у меня на службе в домашней церкви. Мы много говорили и очень во многом совпадали – в том числе и в вопросах поэзии, в нашем отношении к Бродскому, к Аронзону, которого мы оба очень любили.
Борис Колымагин: Сторожил-то он литературу вполне в буквальном смысле – работал сторожем в "НЛО". Откуда его благополучно выгнали. (Насколько я помню – впрочем, не уверен, что это точно, – в связи с тем, что он пристрастился копировать листовертни на казенном ксероксе.)
Данила Давыдов. Отказывается от слов памяти, заявляя, что сам жанр такого слова – мертвый и с Авалиани несовместим. Показывает листовертни, предназначенные для оформления не состоявшегося второго выпуска журнала "Шестая колонна".
Аркадий Ровнер. Рассказывает, как Авалиани в последнее лето своей жизни увлеченно участвовал в малопонятном ровнеровском проекте под названием "Институт культуры состояний".
Несколько видеозаписей самого Авалиани. В основном листовертни, немного просто стихов. Одна запись – очень любопытное интервью, взятое Александром Бабулевичем. Например, пассаж о том, что Авалиани по мелодике стиха чувствует свое родство со Случевским, хотя "панихидно-гробовые темы" последнего ему не близки.
В зале несколько сравнительно неожиданных лиц (Всеволод Некрасов, Вячеслав Куприянов). Да и явление Красовицкого, конечно, неожиданность.
(Если вдруг кто не знает, о ком речь, – сюда.)
Илья Кукулин. Объявил о подготовке мемориального блока в "Новом литературном обозрении".
Татьяна Михайловская: В позорном справочнике современных русских писателей под редакцией Чупринина пишут об Авалиани, что он работал сторожем и занимался литературными играми. Да – он сторожил нас всех: от скуки, самоуспокоенности, нарциссизма. Но, помимо игры, он был еще глубоким метафизиком, религиозным автором. (Надо было бы сказать тогда уж, – добавлю я от себя, – что именно в игре Авалиани искал и находил метафизическое начало и, если угодно, религиозный смысл.) Сегодня мы даже издать Авалиани не можем как следует, потому что издавать его надо не на плоскости, а в каких-то трехмерных формах, – это еще предстоит придумать следующим поколениям.
Вилли Мельников. Рассказывает, как Авалиани в своем загородном житье-бытье растапливал костер свежими листовертнями (показывает обожженные листы, которые буквально вытащил из огня). Как Авалиани говорил ему о своих поездках в конце 60-х гг. в Ленинград к Леониду Аронзону. Как Мельников и художник Эврика Джанггл договорились с Авалиани о встрече у станции метро "Новогиреево", а Авалиани по дороге рисовал листовертень, и из "Новогиреево" получилось "Домодедово", да так ловко, что Авалиани бессознательно отправился на станцию метро "Домодедовская".
Станислав Красовицкий: На 43-м километре (платформа Ярославского направления) мы два года жили с Авалиани совсем рядом, и он каждое воскресенье бывал у меня на службе в домашней церкви. Мы много говорили и очень во многом совпадали – в том числе и в вопросах поэзии, в нашем отношении к Бродскому, к Аронзону, которого мы оба очень любили.
Борис Колымагин: Сторожил-то он литературу вполне в буквальном смысле – работал сторожем в "НЛО". Откуда его благополучно выгнали. (Насколько я помню – впрочем, не уверен, что это точно, – в связи с тем, что он пристрастился копировать листовертни на казенном ксероксе.)
Данила Давыдов. Отказывается от слов памяти, заявляя, что сам жанр такого слова – мертвый и с Авалиани несовместим. Показывает листовертни, предназначенные для оформления не состоявшегося второго выпуска журнала "Шестая колонна".
Аркадий Ровнер. Рассказывает, как Авалиани в последнее лето своей жизни увлеченно участвовал в малопонятном ровнеровском проекте под названием "Институт культуры состояний".
Несколько видеозаписей самого Авалиани. В основном листовертни, немного просто стихов. Одна запись – очень любопытное интервью, взятое Александром Бабулевичем. Например, пассаж о том, что Авалиани по мелодике стиха чувствует свое родство со Случевским, хотя "панихидно-гробовые темы" последнего ему не близки.
В зале несколько сравнительно неожиданных лиц (Всеволод Некрасов, Вячеслав Куприянов). Да и явление Красовицкого, конечно, неожиданность.
(Если вдруг кто не знает, о ком речь, – сюда.)
