![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
В пятницу днем заехал по касательной в РГГУ, где шла конференция по Бродскому. Попал в перерыв. Послушал рассказ Ани Андреевой (делавшей доклад по пародиям на Бродского и осознанным подражаниям ему и с наслаждением пользовавшей сочинения Алексея Верницкого ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
alexeiv) о том, как после выступления Леонида Кациса председательствовавший Евгений Рейн велел ему идти на хуй, на что Кацис ответил, что он как консультант четырехтомного словаря русского мата не рекомендовал бы Евгению Борисовичу соревноваться с ним на этой территории. Тут же появился сам Кацис, заметно довольный собой. В чем там было дело – выяснить я не успел, начался круглый стол. Зато успел подержать в руках розданный участникам конференции бланк для вступления в Российское общество Иосифа Бродского, исполненный в виде договора вступающего имярек с неким Алексеем Корчинским (говорят – подающим надежды филологом); в договоре, ясное дело, обращал на себя внимание пункт про обязательность уплаты членских взносов. Ох, не будет жужжать эта машинка для жужжанья. И конференции, на которых заседания ведут близкие друзья объекта исследования, – это, знаете, сомнительный жанр.
Вечером в Петербург отправился вагон писателей (страшнее, как мы понимаем, только корабль философов) для участия в торжественном открытии клуба "Платформа" – собственно, переехавшего в Питер "ОГИ". Участники акции были, однако, тонко дифференцированы. Кибиров, Рубинштейн, Айзенберг, Воденников, Гуголев, Маша Степанова ехали выступать на первом в новом месте поэтическом вечере (неизвестно зачем названном в пресс-релизе первым большим вечером московских поэтов в Петербурге: по-видимому, пресс-релиз был рассчитан на публику лет 18-ти, которая не может помнить битком набитый зал Музея Пушкина на Мойке, в котором 6 лет назад примерно эти же авторы выступали на фестивале "Genius Loci"). Напротив, Михаил Шейнкер, Александр Шабуров, Семен Файбисович и автор этих строк ехали на брега Невы неизвестно зачем. После непродолжительной беседы с Машей Степановой и Глебом Моревым о смутных перспективах отечественной словесности (в ходе которой особо обсуждалась неразумная маркетинговая политика "Нового литературного обозрения" и неприемлемый дизайн значительной части его изданий) я почел за благо отправиться спать.
Субботнее открытие клуба в полузакрытом режиме проходило, по большей части, не в самом помещении, а в прилегающем дворе, где разбита была грандиозная палатка – типа, я бы сказал, полевого госпиталя. Охрана, соответственно, не пускала праздношатающуюся публику в ничем не замечательную подворотню, создавая приличествующий случаю нездоровый ажиотаж. Правда, окрестные дома вроде бы выселены – судя хотя бы по тому, что даже по наступлении темноты никто не лил из окон на палатку и головы отдыхающих смолу и нечистоты. Культурная программа на этот вечер и не планировалась особенно, а ввиду траура вроде как была к тому же и отменена, – однако небольшое выступление Псоя Короленко по просьбам трудящейся богемы всё же состоялось. Впрочем, к этому времени часть литературной общественности уже разошлась, а иной части было уже все равно.
Случившаяся публика в известной мере отражена в моем маленьком фоторепортаже; имидж поэтессы Натальи Романовой произвел на меня особенно сильное впечатление. Сверх изображенных был демонстрировавший жовиальность Топоров, сподобившийся свалить вовремя, до появления Ольги Борисовны Кушлиной, имеющей правильную привычку бить ему его гнусную морду ("чтобы, – по ее собственному выражению, – не ходил туда, где бывают порядочные люди"), была маленькая делегация Ярославля – Наташа Ключарева и Денис Зуев, было несколько юных и прекрасных литературных девушек... Тут же вручили мне некое бумажное издание под оригинальным названием "Живой журнал" (каковое название живо обсуждается, например, здесь), где мне принадлежат неизвестно зачем высосанные из пальца несколько строк (что-то такое про деньги и счастье, типа опроса). Журнал несимпатичный, как любое издание, где несколькими признанными величинами (имею в виду, разумеется, не себя, а, например, Бахыта Кенжеева) прикрывается всяческое убожество вроде поэта Владимира Сорокина (!!!), о котором говорится, что он "дебютировал как поэт в газете «Дальневосточный пограничник»", а теперь осчастливил человечество своей третьей книгой, "в которой особенно остро звучит ностальгия по малой родине - селу Вислое в Курской области, а также боль за Россию и Украину". Разумеется, и у клинических графоманов должны быть свои печатные органы, да и оставить село Вислое без полноценного представительства в литературе никак невозможно, – но, в общем-то, я бы спокойно обошелся без участия в этих полезных начинаниях.
Ближе к ночи самую стойкую часть литературной общественности начало одолевать желание странного, однако возможности его реализации оказались у многих существенно подорваны невоздержанностью в возляниях. (Обойдусь, ладно уж, без имен.) Под конец я познал-таки редкую разновидность чисто питерской романтики-экзотики – погоню за разводным мостом (единственным, который среди ночи ненадолго сводят, – так что если на него не успеть, то до утра других шансов не будет). В результате на вечер второго дня, т.е. собственно чтения московских авторов, я попал с катастрофическим опозданием и слышал, собственно, только завершавшую программы Дину Гатину. На сей раз присутствовали ключевые фигуры питерского поэтического ландшафта, от Михаила Еремина и Аркадия Драгомощенко до Валерия Шубинского и Ларисы Березовчук, – накануне никого из них не было. По залу ходил ГБшного вида мужик с бэйджем "Администратор" и настоятельно просил меня не присаживаться на краешек стола.
На обратном пути в Москву литераторов хватило далеко не на весь вагон, однако мое купе собралось в прежнем составе: Вероника Хлебникова, Шабуров и Шейнкер, – которые все трое и сошлись на идее, что литераторы по купе распределены последовательно по алфавиту; я вякнул что-то неопределенное, и Шейнкер в почти рубинштейновской манере ответил: "Это, должно быть, потому, что по паспорту Вы какой-нибудь Шнирельсон". Я же про себя подумал, что в конец алфавита попадают обычно те, про кого вспомнили в последний момент. Что и правильно.
P.S./Upd. Все описанные события сильно украсил приобретенный мною накануне огромный ярко-малиновый ранец, по поводу которого поэт Воденников выразил свое особое впечатление и поинтересовался конкретно, что символизирует столь радикальный цвет. "Вечную молодость", - ответил я, и поэт Воденников отошел, просветленный.
alexeiv) о том, как после выступления Леонида Кациса председательствовавший Евгений Рейн велел ему идти на хуй, на что Кацис ответил, что он как консультант четырехтомного словаря русского мата не рекомендовал бы Евгению Борисовичу соревноваться с ним на этой территории. Тут же появился сам Кацис, заметно довольный собой. В чем там было дело – выяснить я не успел, начался круглый стол. Зато успел подержать в руках розданный участникам конференции бланк для вступления в Российское общество Иосифа Бродского, исполненный в виде договора вступающего имярек с неким Алексеем Корчинским (говорят – подающим надежды филологом); в договоре, ясное дело, обращал на себя внимание пункт про обязательность уплаты членских взносов. Ох, не будет жужжать эта машинка для жужжанья. И конференции, на которых заседания ведут близкие друзья объекта исследования, – это, знаете, сомнительный жанр.Вечером в Петербург отправился вагон писателей (страшнее, как мы понимаем, только корабль философов) для участия в торжественном открытии клуба "Платформа" – собственно, переехавшего в Питер "ОГИ". Участники акции были, однако, тонко дифференцированы. Кибиров, Рубинштейн, Айзенберг, Воденников, Гуголев, Маша Степанова ехали выступать на первом в новом месте поэтическом вечере (неизвестно зачем названном в пресс-релизе первым большим вечером московских поэтов в Петербурге: по-видимому, пресс-релиз был рассчитан на публику лет 18-ти, которая не может помнить битком набитый зал Музея Пушкина на Мойке, в котором 6 лет назад примерно эти же авторы выступали на фестивале "Genius Loci"). Напротив, Михаил Шейнкер, Александр Шабуров, Семен Файбисович и автор этих строк ехали на брега Невы неизвестно зачем. После непродолжительной беседы с Машей Степановой и Глебом Моревым о смутных перспективах отечественной словесности (в ходе которой особо обсуждалась неразумная маркетинговая политика "Нового литературного обозрения" и неприемлемый дизайн значительной части его изданий) я почел за благо отправиться спать.
Субботнее открытие клуба в полузакрытом режиме проходило, по большей части, не в самом помещении, а в прилегающем дворе, где разбита была грандиозная палатка – типа, я бы сказал, полевого госпиталя. Охрана, соответственно, не пускала праздношатающуюся публику в ничем не замечательную подворотню, создавая приличествующий случаю нездоровый ажиотаж. Правда, окрестные дома вроде бы выселены – судя хотя бы по тому, что даже по наступлении темноты никто не лил из окон на палатку и головы отдыхающих смолу и нечистоты. Культурная программа на этот вечер и не планировалась особенно, а ввиду траура вроде как была к тому же и отменена, – однако небольшое выступление Псоя Короленко по просьбам трудящейся богемы всё же состоялось. Впрочем, к этому времени часть литературной общественности уже разошлась, а иной части было уже все равно.
Случившаяся публика в известной мере отражена в моем маленьком фоторепортаже; имидж поэтессы Натальи Романовой произвел на меня особенно сильное впечатление. Сверх изображенных был демонстрировавший жовиальность Топоров, сподобившийся свалить вовремя, до появления Ольги Борисовны Кушлиной, имеющей правильную привычку бить ему его гнусную морду ("чтобы, – по ее собственному выражению, – не ходил туда, где бывают порядочные люди"), была маленькая делегация Ярославля – Наташа Ключарева и Денис Зуев, было несколько юных и прекрасных литературных девушек... Тут же вручили мне некое бумажное издание под оригинальным названием "Живой журнал" (каковое название живо обсуждается, например, здесь), где мне принадлежат неизвестно зачем высосанные из пальца несколько строк (что-то такое про деньги и счастье, типа опроса). Журнал несимпатичный, как любое издание, где несколькими признанными величинами (имею в виду, разумеется, не себя, а, например, Бахыта Кенжеева) прикрывается всяческое убожество вроде поэта Владимира Сорокина (!!!), о котором говорится, что он "дебютировал как поэт в газете «Дальневосточный пограничник»", а теперь осчастливил человечество своей третьей книгой, "в которой особенно остро звучит ностальгия по малой родине - селу Вислое в Курской области, а также боль за Россию и Украину". Разумеется, и у клинических графоманов должны быть свои печатные органы, да и оставить село Вислое без полноценного представительства в литературе никак невозможно, – но, в общем-то, я бы спокойно обошелся без участия в этих полезных начинаниях.
Ближе к ночи самую стойкую часть литературной общественности начало одолевать желание странного, однако возможности его реализации оказались у многих существенно подорваны невоздержанностью в возляниях. (Обойдусь, ладно уж, без имен.) Под конец я познал-таки редкую разновидность чисто питерской романтики-экзотики – погоню за разводным мостом (единственным, который среди ночи ненадолго сводят, – так что если на него не успеть, то до утра других шансов не будет). В результате на вечер второго дня, т.е. собственно чтения московских авторов, я попал с катастрофическим опозданием и слышал, собственно, только завершавшую программы Дину Гатину. На сей раз присутствовали ключевые фигуры питерского поэтического ландшафта, от Михаила Еремина и Аркадия Драгомощенко до Валерия Шубинского и Ларисы Березовчук, – накануне никого из них не было. По залу ходил ГБшного вида мужик с бэйджем "Администратор" и настоятельно просил меня не присаживаться на краешек стола.
На обратном пути в Москву литераторов хватило далеко не на весь вагон, однако мое купе собралось в прежнем составе: Вероника Хлебникова, Шабуров и Шейнкер, – которые все трое и сошлись на идее, что литераторы по купе распределены последовательно по алфавиту; я вякнул что-то неопределенное, и Шейнкер в почти рубинштейновской манере ответил: "Это, должно быть, потому, что по паспорту Вы какой-нибудь Шнирельсон". Я же про себя подумал, что в конец алфавита попадают обычно те, про кого вспомнили в последний момент. Что и правильно.
P.S./Upd. Все описанные события сильно украсил приобретенный мною накануне огромный ярко-малиновый ранец, по поводу которого поэт Воденников выразил свое особое впечатление и поинтересовался конкретно, что символизирует столь радикальный цвет. "Вечную молодость", - ответил я, и поэт Воденников отошел, просветленный.
