С днём рожденья!

Линор Горалик отпечатывает лист из Библии на ручном печатном станке

По поводу добровольной маргинализации

В очередной главе бесконечной поэмы-центона Антона Очирова kava_bata в круг его постоянных теперешних героев — борцов за свободу Палестины и Абхазии — затесались, видимо, по старой памяти, и кое-какие фигуры литературной жизни:

Для радикальных левых движений двух послевоенных поколений проблема отцов была едва ли не доминирующей, оттесняющей на задний план классовые и экономические вопросы. Сегодня такое вряд ли возможно. Отцов нет! Противостояние между поколениями размыто до исчезновения четких границ между «старшими» и их вступающим в жизнь потомством.

Так, это позволяет почти 43-летнему Дм.Кузьмину считать "девочками" и "опекать" таких поэтов, как Т.Мосеева или Н.Денисова, несмотря на то что последние скоро выйдут из возраста комфортого деторождения, а 61-летний Б.Херсонский может называть "молодым" 43-летнего А.Ровинского только на основании того, что поэтика последнего представляется ему "авангардной", а Д.Быкову и Д.Ольшанскому рассуждать о К.Чухров в рамках дискурса "какая-то грузинка".

Кроме того, у нынешнего подрастающего поколения нет ощущения, что в лице своих отцов они имеют дело с «хозяевами жизни», которые за что-то несут ответственность. Скорее, наоборот, люди старшего возраста воспринимаются как маргиналы с несостоятельными воззрениями; если они и отвечают за что-то, так только за "напрасность" прожитых ими жизней.

В комментариях автор сообщает, что «кусок касаемо поэтических палестин ("родных осин") вставлен им в качестве конкретистской шутки» (в чём состоит конкретистский характер данной шутки, мне неясно); окружающий текст, то есть всё, кроме фразы с фамилиями, принадлежит перу Гейдара Джемаля и представляет определённый интерес, но собственных заслуг коллеги Очирова в этом я не усматриваю. Обсуждать уместность апелляции к «возрасту комфортного деторождения» при разговоре о границах поколений, то есть социокультурных сущностей, я тоже, пожалуй, не стану. Замечу, однако, что возможность "опекать" и "считать девочками" (неважно, в самом ли деле такая опека имеет место в данном случае) вытекает ровным счётом из ощущения обеими сторонами границы поколений, пролегающей между ними, — в ситуации размытости поколенческих границ благословение и поддержка отцов так же невозможны, как и противостояние им: если некого свергать, то некого и поддерживать. Это, кстати, занятно было бы обдумать подробнее, но "конкретистская шутка" в данном случае выглядит нарочито глупой провокацией. И я бы, пожалуй, пожал бы плечами и не более того, как мне это уже случалось делать в предыдущих случаях, когда Антон Очиров между рассуждениями о несчастной Палестине и многострадальной Абхазии вдруг зачем-то вспоминал, к моему изумлению, фигурантов своей предыдущей жизни и меня многогрешного в их числе. Но тут, признаться, меня раздосадовало, что некое это (мы уже видели, что это это не имеет никакого отношения к тому, о чем говорит в предыдущем абзаце Гейдар Джемаль, так что тут не дейксис как таковой, а автономно-мистическое употребление указательного местоимения, как в известной революционной песне: «в борьбе за это») позволяет нечто не только мне с Борисом Херсонским, но и Быкову с Ольшанским. Поэтому, в порядке мемуара, хотелось бы сказать несколько слов о происхождении дискурса про грузинку.

К. Чухров (тогда именовавшаяся Чухрукидзе) появилась на литературном горизонте около десяти лет назад. По поводу её первой книги стихов и последовавшей в сентябре 2001 года презентации я тогда написал следующее (желающие сопоставить эти мои впечатления со своими могут попробовать достучаться до онлайновой публикации):

Стихи Чухров/Чухрукидзе поражают своей стопроцентной литературностью: ни одного собственного слова, ни одной реалии текущего дня, зато в изобилии кучера и кареты, "женщины, играющие на цитре", и т.д., и т.п. Постоянными характеристиками текстов являются многозначительность, возвышенность, красивость. Просодия претендует на изысканность, в отдельных случаях используются различные неходовые приемы (скажем, эквинициал), однако доверие к техническому мастерству автора подрывается тривиальной рифмой (там, где она есть), равно как доверие к языковой компетенции — обилием ошибочных ударений (заметно, что русский язык для автора не родной). В дополнение к текстам из книги был прочитан перевод "Речи о любви" Эзры Паунда (о котором Чухрукидзе несколько лет назад опубликовала книгу) — этот текст Паунда сам по себе является переложением египетских папирусов; статус перевода перевода, копии копии хорошо отражает творческую стратегию автора. В заключение были представлены два эффектных мелодекламационных номера, в которых собственные свойства текста практически нейтрализовывались, — и это следует признать наибольшей удачей вечера.

Спустя два месяца занесло меня на Франкфуртскую книжную ярмарку — ту самую, на которой, как известно, Михаил Мейлах публично дал пощечину Анатолию Найману. Мне при этом присутствовать не случилось, но у меня на этой ярмарке тоже был свой эпизод. Около полуночи на городском вокзале Франкфурта-на-Майне я торопился на последнюю электричку, когда шедший мне навстречу незнакомый молодой человек на чистейшем русском языке, безо всякого «Здрасьте!», обратился ко мне со словами: «Кузьмин, отчего ты такой расист?» После первоначальной оторопи я попытался выяснить, где и в чём проявились мои расистские наклонности и кто это в европейской ночи меня в них обличает; после ряда околичностей выяснилось, что передо мной муж Чухров/Чухрукидзе, левый философ Чубаров, убеждённый в том, что я травлю его жену из-за её грузинского происхождения. Несколько ошарашенный таким подходом к теме, я промямлил, что-де печатал же и авторов из Грузии. «Кого?» — ревниво переспросил левый философ Чубаров. Ну, вот была у меня когда-то давным-давно публикация тбилисской писательницы Сусанны Арменян, — припомнил я не без труда, поскольку в ракурсе национальных вопросов как-то никогда прежде не рассматривал свою публикаторскую деятельность. «Так она армянка!» — торжествующе воскликнул левый философ Чубаров, усматривая в этом окончательное доказательство моего антигрузинского расизма. После этого левый философ Чубаров вяло и неуверенно пытался бить мне морду (но, в отличие от Михаила Мейлаха, не публично, а на полночном франкфуртском вокзале), каковое поползновение, однако, не зашло дальше сбитых с моего носа очков; не то чтобы я остался недоволен таким исходом, но в общую картину потенций левой мысли и левого дела в России (сложившуюся у меня, впрочем, еще на предыдущем этапе развития этого дела, во времена Московского народного фронта и Московского комитета новых социалистов) это неуверенное махание кулаками, пока никто не видит, хорошо укладывалось. С тех пор, надо сказать, творческая манера поэтессы Чухров/Чухрукидзе претерпела сильные изменения, и в ее теперешних сочинениях никто уж точно не будет играть на цитре, — но, конечно, было бы самонадеянным с моей стороны полагать, что моя критика сыграла в этом какую-либо роль. Припомнил же я это давнее, по сути, дело для того лишь, чтобы сообщить коллеге Очирову, что «дискурс о грузинке» по поводу этого автора придумали не Быков с Ольшанским (и это при том, что я не знаю и знать не хочу, что у них там про Чухров вышло). И в целом я клоню примерно к тому, что нельзя дважды войти в один и тот же калашный ряд, и ежели уж ты переквалифицировался в специалиста по многострадальной Палестине и несчастной Абхазии, то зачем же тревожить тени из собственного прошлого, так и погрязшие в никому не нужных занятиях отечественной словесностью, идиотскими наездами? — Но это я, конечно, как выразился по сходному поводу Шиш Брянский, (конкретистски) шучу.