Достали чернил – 1. Кравцов
Feb. 18th, 2003 06:49 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminС большим трудом выплывая на поверхность после очередного двухнедельного аута, предлагаю вниманию общественности небольшое summary московских литературных впечатлений. В шести частях.
1. Презентация книги стихов Константина Кравцова (2 февраля, "Консерва").
Поэт Кравцов вырос на Крайнем Севере, учился в Литинституте, затем пошел в семинарию, был рукоположен и ныне служит в Ярославле в качестве священника. Отсюда понятно, что в умах мерцало имя Станислава Красовицкого – каковое имя в итоге местная ведущая, святая простота Татьяна Райт и произнесла. Как-то, помнится, поэт-депутат (впрочем, тогда еще не депутат) Бунимович, обладающий житейской мудростью на грани цинизма, заметил (передавая мне стихи одного погибшего юноши), что у каждого литературного поколения должны быть свои покойники (на тот момент у нашего поколения таких – из значимых фигур – не было; теперь этого, к несчастью, уже не скажешь). Это я к тому, что тем же манером подчас возникает потребность найти в каждом литературном поколении своего Красовицкого – автора, пожертвовавшего литературой ради религии (и в этом плане неважно, что Красовицкий продолжает писать стихи и даже, в последние пару лет, выступает и печатается, – стихи эти к литературе не относятся, а исключительно к религии). Наше поколение такую фигуру уже имеет: это Сергей Круглов.
С Кравцовым, кажется, эта аналогия не работает: он выпустил книгу стихов, написанных ДО принятия сана. Так что месседж как бы противоположный: НЕ отрекаюсь. Под конец, правда, к микрофону вышла неизвестная мне дама (видимо, однокурсница по Литинституту) и вознамерилась прочесть более ранние стихи Кравцова – прочла одно, а как только объявила второе ("Ван Гог") – герой вечера выскочил на сцену и даму увел, приговаривая: "Нет-нет-нет, это только если в посмертном собрании сочинений". Все это, впрочем, не помешало ему читать стихи в помещении, собственно, кафе-бара, перед сидящими за столиками людьми – в рясе и с изрядных размеров нагрудным крестом. Применительно к Красовицкому это трудно себе представить.
В дебатах фигурировали обе крайние позиции: некий тоже священник (и при этом бывший однокурсник Кравцова по Литинституту – вот для чего, оказывается, наилучшим образом приспособлена данная кузница кадров!) объяснял, со ссылками на Ивана Ильина, что только припаданием к источнику веры может совершиться возрождение русского стиха, а Анатолий Найман длинно и эффектно излагал глобальный тезис: всякая поэзия религиозна, а потому не в том дело. Первое – очевидный вздор, второе неверно по отношению к Кравцову. Потому что его стихи, вошедшие в книгу, интересны ровно постольку, поскольку точно и внятно передают индивидуальный опыт обращения человека к религии и в религию – и тут в них возникает такое дыхание подлинности, такая четкость детали, что я, от этого опыта предельно далекий, начинаю с непроизвольным интересом вслушиваться, потому что мне предоставляется возможность прикоснуться к чему-то вполне неведомому. В остальных же стихах Кравцова – все вполне профессионально, кое-где и не без блеска, но – решительно ничего особенного и нового.
За чтением и дебатами последовал удивительный постскриптум: ярославский священник решил не оставлять презентацию своих стихов без фуршета, для какового из некоего ресторана (рассчитывавшего, может, и на рекламу, но названия я, естественно, не запомнил) было доставлено эвенкское? ненецкое? (кто там местное население, в кравцовском родном Салехарде?) национальное блюдо – строганина из муксуна. Вернее, доставлен был сам муксун – здоровенная мороженая рыба тушками, а строганину из нее в режиме реального времени изготавливал тесаком ресторанный посланец. Литературная общественность, отведывая ломтики сырой рыбы, была задумчива.
1. Презентация книги стихов Константина Кравцова (2 февраля, "Консерва").
Поэт Кравцов вырос на Крайнем Севере, учился в Литинституте, затем пошел в семинарию, был рукоположен и ныне служит в Ярославле в качестве священника. Отсюда понятно, что в умах мерцало имя Станислава Красовицкого – каковое имя в итоге местная ведущая, святая простота Татьяна Райт и произнесла. Как-то, помнится, поэт-депутат (впрочем, тогда еще не депутат) Бунимович, обладающий житейской мудростью на грани цинизма, заметил (передавая мне стихи одного погибшего юноши), что у каждого литературного поколения должны быть свои покойники (на тот момент у нашего поколения таких – из значимых фигур – не было; теперь этого, к несчастью, уже не скажешь). Это я к тому, что тем же манером подчас возникает потребность найти в каждом литературном поколении своего Красовицкого – автора, пожертвовавшего литературой ради религии (и в этом плане неважно, что Красовицкий продолжает писать стихи и даже, в последние пару лет, выступает и печатается, – стихи эти к литературе не относятся, а исключительно к религии). Наше поколение такую фигуру уже имеет: это Сергей Круглов.
С Кравцовым, кажется, эта аналогия не работает: он выпустил книгу стихов, написанных ДО принятия сана. Так что месседж как бы противоположный: НЕ отрекаюсь. Под конец, правда, к микрофону вышла неизвестная мне дама (видимо, однокурсница по Литинституту) и вознамерилась прочесть более ранние стихи Кравцова – прочла одно, а как только объявила второе ("Ван Гог") – герой вечера выскочил на сцену и даму увел, приговаривая: "Нет-нет-нет, это только если в посмертном собрании сочинений". Все это, впрочем, не помешало ему читать стихи в помещении, собственно, кафе-бара, перед сидящими за столиками людьми – в рясе и с изрядных размеров нагрудным крестом. Применительно к Красовицкому это трудно себе представить.
В дебатах фигурировали обе крайние позиции: некий тоже священник (и при этом бывший однокурсник Кравцова по Литинституту – вот для чего, оказывается, наилучшим образом приспособлена данная кузница кадров!) объяснял, со ссылками на Ивана Ильина, что только припаданием к источнику веры может совершиться возрождение русского стиха, а Анатолий Найман длинно и эффектно излагал глобальный тезис: всякая поэзия религиозна, а потому не в том дело. Первое – очевидный вздор, второе неверно по отношению к Кравцову. Потому что его стихи, вошедшие в книгу, интересны ровно постольку, поскольку точно и внятно передают индивидуальный опыт обращения человека к религии и в религию – и тут в них возникает такое дыхание подлинности, такая четкость детали, что я, от этого опыта предельно далекий, начинаю с непроизвольным интересом вслушиваться, потому что мне предоставляется возможность прикоснуться к чему-то вполне неведомому. В остальных же стихах Кравцова – все вполне профессионально, кое-где и не без блеска, но – решительно ничего особенного и нового.
За чтением и дебатами последовал удивительный постскриптум: ярославский священник решил не оставлять презентацию своих стихов без фуршета, для какового из некоего ресторана (рассчитывавшего, может, и на рекламу, но названия я, естественно, не запомнил) было доставлено эвенкское? ненецкое? (кто там местное население, в кравцовском родном Салехарде?) национальное блюдо – строганина из муксуна. Вернее, доставлен был сам муксун – здоровенная мороженая рыба тушками, а строганину из нее в режиме реального времени изготавливал тесаком ресторанный посланец. Литературная общественность, отведывая ломтики сырой рыбы, была задумчива.
