Достали чернил – 1. Кравцов

С большим трудом выплывая на поверхность после очередного двухнедельного аута, предлагаю вниманию общественности небольшое summary московских литературных впечатлений. В шести частях.

1. Презентация книги стихов Константина Кравцова (2 февраля, "Консерва").

Поэт Кравцов вырос на Крайнем Севере, учился в Литинституте, затем пошел в семинарию, был рукоположен и ныне служит в Ярославле в качестве священника. Отсюда понятно, что в умах мерцало имя Станислава Красовицкого – каковое имя в итоге местная ведущая, святая простота Татьяна Райт и произнесла. Как-то, помнится, поэт-депутат (впрочем, тогда еще не депутат) Бунимович, обладающий житейской мудростью на грани цинизма, заметил (передавая мне стихи одного погибшего юноши), что у каждого литературного поколения должны быть свои покойники (на тот момент у нашего поколения таких – из значимых фигур – не было; теперь этого, к несчастью, уже не скажешь). Это я к тому, что тем же манером подчас возникает потребность найти в каждом литературном поколении своего Красовицкого – автора, пожертвовавшего литературой ради религии (и в этом плане неважно, что Красовицкий продолжает писать стихи и даже, в последние пару лет, выступает и печатается, – стихи эти к литературе не относятся, а исключительно к религии). Наше поколение такую фигуру уже имеет: это Сергей Круглов.

С Кравцовым, кажется, эта аналогия не работает: он выпустил книгу стихов, написанных ДО принятия сана. Так что месседж как бы противоположный: НЕ отрекаюсь. Под конец, правда, к микрофону вышла неизвестная мне дама (видимо, однокурсница по Литинституту) и вознамерилась прочесть более ранние стихи Кравцова – прочла одно, а как только объявила второе ("Ван Гог") – герой вечера выскочил на сцену и даму увел, приговаривая: "Нет-нет-нет, это только если в посмертном собрании сочинений". Все это, впрочем, не помешало ему читать стихи в помещении, собственно, кафе-бара, перед сидящими за столиками людьми – в рясе и с изрядных размеров нагрудным крестом. Применительно к Красовицкому это трудно себе представить.

В дебатах фигурировали обе крайние позиции: некий тоже священник (и при этом бывший однокурсник Кравцова по Литинституту – вот для чего, оказывается, наилучшим образом приспособлена данная кузница кадров!) объяснял, со ссылками на Ивана Ильина, что только припаданием к источнику веры может совершиться возрождение русского стиха, а Анатолий Найман длинно и эффектно излагал глобальный тезис: всякая поэзия религиозна, а потому не в том дело. Первое – очевидный вздор, второе неверно по отношению к Кравцову. Потому что его стихи, вошедшие в книгу, интересны ровно постольку, поскольку точно и внятно передают индивидуальный опыт обращения человека к религии и в религию – и тут в них возникает такое дыхание подлинности, такая четкость детали, что я, от этого опыта предельно далекий, начинаю с непроизвольным интересом вслушиваться, потому что мне предоставляется возможность прикоснуться к чему-то вполне неведомому. В остальных же стихах Кравцова – все вполне профессионально, кое-где и не без блеска, но – решительно ничего особенного и нового.

За чтением и дебатами последовал удивительный постскриптум: ярославский священник решил не оставлять презентацию своих стихов без фуршета, для какового из некоего ресторана (рассчитывавшего, может, и на рекламу, но названия я, естественно, не запомнил) было доставлено эвенкское? ненецкое? (кто там местное население, в кравцовском родном Салехарде?) национальное блюдо – строганина из муксуна. Вернее, доставлен был сам муксун – здоровенная мороженая рыба тушками, а строганину из нее в режиме реального времени изготавливал тесаком ресторанный посланец. Литературная общественность, отведывая ломтики сырой рыбы, была задумчива.

Достали чернил – 2. Францев

2. Вечер прозаика Федора Францева (3 февраля, "Премьера").

Писатель Федор Францев объявился осенью 1998 года, прислав свои сочинения на конкурс малой прозы к юбилею Тургенева. Рассказы были вполне милы, такой микро-Кафка (реже – микро-Борхес), и сам писатель также был вполне мил, было ему лет 18, так что мы даже потом пригласили его на домашнюю фотосессию – вполне невинным образом, несмотря на то, что по снимкам хорошо видно, как ему все время добавляют макияжа вплоть до какого-то совершенно уже немыслимого мальчика-вамп. Лучшие кадры, впрочем, – в рваной джинсовой безрукавке с какими-то значками, с губками бантиком и, на переднем плане, кусочком сахара в пальцах, – здравствуй, Кельвин Кляйн. В общем, дело не в этом, а в том, что после Тургеневского фестиваля малой прозы, на котором писатель Федор Францев познакомился с Данилой Давыдовым и пр.пр., он, собственно, ничего не написал. Хотя и являлся честно на протяжении четырех лет в литературный клуб "Авторник". Хотя и выдвигался каждый год упорным Давыдовым в лонг-лист премии "Дебют". Т.е. утрата читательской девственности в этом случае на пользу не пошла. И так бывает.

По всему поэтому объявление персонального вечера писателя Федора Францева вызвало у меня определенный интерес: неужели, думаю, сдвинулось дело с мертвой точки? Но все оказалось гораздо смешнее. Писатель Францев, в общих чертах изложив свою творческую биографию (без сильных расхождений с вышеприведенной моей версией), заметил, что кроме миниатюр, которыми он и известен узким кругам, в его творческом багаже есть и более масштабные сочинения, написанные в школьные годы, – и вот с ними-то он и намерен наконец познакомить литературную общественность. И, в самом деле, стал читать (а частью – пускать аудиозаписью, дабы слушатели уловили тонкую разницу между нынешней рецитацией Францева и его же чтением образца 1996 или 97 года) куски небольшой повести, вполне себе тоже кафкианско-борхесианской, с невнятными путешествиями по невнятным мирам, безбожно вялой и медлительной. Отчего и почему это надо было делать, какие психологические механизмы писателя Францева на данный жест сподвигли, – гадать не берусь. Самым ярким впечатлением от мероприятия осталось круговое употребление слушателями бутылки портвейна, а вернее – радостное и абсолютно органичное причащение этой круговой чаши молодым итальянским переводчиком и исследователем современной поэзии Массимо Маурицио.

Думал на обратном пути, в русле бесконечных дискуссий с сетевой литературной публикой, о том, что погружение в профессиональную литературную среду является-таки наиболее ответственным испытанием молодого автора. И жалко, если он не выплывает, – но разве лучше было бы, ежели б он и дальше играл в свои бирюльки в стороне?

Достали чернил – 3. Дарк

3. Вечер Олега Дарка в "Авторнике" – чтение пьесы "Клитемнестра" (4 февраля).

Уже вторую пьесу Дарк таким образом читает. И не выходит ни скучно, ни утомительно. Голос у него бледный, сипловатый, безэмоциональный – и к античной трагедии очень идет. Но интересно, разумеется, не это – а то, что Дарк как писатель много лет занимался достаточно определенными вещами: жесткой эротикой на грани порно, всяческими гендерными сдвигами, смутным, трудноуловимым сюжетом. И если в читанной прошлым летом "Дафне" остатки этой манеры еще улавливались, то в "Клитемнестре" не осталось и следа. Просто другой автор. Принципиально бесстрастный. Излагающий заранее известную порядочному читателю историю. Излагающий, на мой вкус, очень хорошо. Заставляющий втягиваться, вникать в тонкости психологических мотиваций – не убирая из подтекста мысль о том, что такая расшифровка мотивов есть только одна из множества возможных реконструкций (и, собственно, в этом и привлекательность античных сюжетов для авторов новейшего времени: жесткие конфликты, динамичность пертурбаций при абсолютной непрописанности нюансов, которые можно домысливать любым способом в любую сторону).

Что здесь исключительно важно (помимо того, что был представлен яркий и сильный текст)? Что автор, долго работавший в определенном направлении и пришедший, по-видимому, к ощущению его исчерпанности, ухитрился сделать резкий жест – и начать совершенно новую игру, пусть и во всеоружии предыдущего опыта. Причем все это сугубо бескорыстный финт: если эротическую прозу еще можно было, хоть иногда, как-то куда-то пристроить, то полноформатную трагедию на античный сюжет ни поставить, ни опубликовать нет никакой возможности.

В обсуждении, как водится, солировала Фаина Леонтьевна Гримберг, обсуждавшая пьесу Дарка в сравнении с пьесами Жироду.

Достали чернил – 4. Пригов

4. Дмитрий А. Пригов в "Консерве" (8 февраля).

Пригов, чего ж тут, велик. Принято в одних кругах рассуждать о том, что поточное производство текстов приводит к тому, что нынешние его тексты как на подбор никуда не годятся (тогда как ранние иной раз были и ничего), в других – отвечать на это в том смысле, что для отдельно взятого приговского текста вопрос о его качестве не стоит и стоять не может, потому что Пригов не работает отдельными текстами, у него другие единицы измерения; вторые абсолютно правы, первые, надо признать, не вполне неправы, – но на самом-то деле надо поражаться тому, что при таких масштабах производства Дмитрию Александровичу до сих пор не скучно, что он то и дело по мелочи придумывает что-нибудь новенькое (хотя, по строгой логике проектного мышления, тратить на это силы совершенно не обязан). В этот раз вот, например, – отменно длинные издевательские баллады с мистикой и смертоубийством. А что-то было и просто хорошо, независимо от контекста, – скажем, перечень виденных автором "чудес света", в котором оказались причудливо перемешаны разные впечатлившие автора вещи – бытовые нелепицы, глобальные потрясения, внезапные инсайты по случайным поводам... Или прелестный цикл о том, что то или иное место (лифт, гроб, etc.), конечно, можно использовать для совокупления, но гораздо больше оно приспособлено для того-то и того-то, – заканчивающийся пассажем о том, что кровать, конечно, наилучшим образом предназначена для совокупления, но и она... – и на этом месте Дмитрий Александрович завершил вечер хлебниковским "и так далее...", заставив каждого слушателя самостоятельно домыслить возможные возражения против использования кровати по назначению. После чтения местная ведущая, святая простота Татьяна Райт задала Дмитрию Александровичу ряд вопросов – такого примерно типа: "Вы уже давно работаете с языком – как, на Ваш взгляд, изменился язык за это время?" Дмитрий Александрович, не чуждый, как известно, мысли о равноправии всех и всяческих дискурсов, честно и подробно осветил вопрос в нормальной здравосмысленной парадигме: в том духе, что в современном языке растет число специфической лексики, приходящей в него с развитием научно-технического прогресса, превращением компьютеров и т.п. вещей в факт повседневной жизни, и далее, и далее.

Весь вечер (чего на прежних литературных посиделках в "Консерве" не было) время от времени взревывала, глуша голос Пригова, кофемолка в баре.

Достали чернил – 5. Студенты ВГИКа

5. Вечер пишущих стихи студентов ВГИКа (11 февраля, Малая сцена Содружества актеров на Таганке).

С утра позвонил некто неведомый и попросил "представителей вашего издания" непременно быть. Учитывая перспективу мартовского фестиваля, я решил съездить, перевесив на Илью Кукулина вечер в "Авторнике". "Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро" (В.Цой), – начиная уже с того, что топать на эту Малую сцену пешком на пятый этаж.

С помпой поданное мероприятие – открытие цикла: студенты всех московских творческих вузов будут здесь читать свои сочинения. Беспомощные, кое-как зарифмованные слезы и сопли, два часа лившиеся со сцены, – не может быть, чтобы этим поэтическое творчество студентов ВГИКа исчерпывалось. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что преобладали студенты актерского факультета, а актеры, в виде общего правила, пишут чудовищно плохие стихи, это проверено. На общем фоне выделялся леворадикальный мальчик, читавший нечто остроактуальное акцентным стихом под Маяковского, – он-то мне, реконструировал я, и звонил.

Достали чернил – 6. Линор

6. Презентации новых книг издательства "АРГО-РИСК" в ОГИ: Станислав Львовский "Три месяца второго года" (12 февраля), Линор Горалик "Не местные" (17 февраля).

Ничего не скажу по ходу вечеров, потому что это уж слишком pro domo mea. Состояние, в котором я находился вторую половину второго вечера, вообще не подлежит описанию, и хорошо бы литературная общественность об эту пору на меня не глядела.

По окончании ОГИ, как водится, ставило – и я в очередной раз убедился, что органически не в состоянии после литературных чтений (да еще в самом деле ярких) садиться за стол и типа отмечать. Вот просто воротит – и всё тут. И не потому всё же, что поэтам подносят, по местному обычаю, водки, а к ней дают селедку, квашеную капусту и черемшу, – и уж ладно, что я водки не пью, но какая-то такая кисло пахнущая народность тут возникает, что впору предварительно застилать стол газетой. Скорее травмирует мгновенность превращения людей читающих и слушающих стихи в людей пьющих и закусывающих. При том, что отдельно взятый литератор может это последнее делать вполне возвышенным и благородным манером, и nothing personal, и все такое.

Оба раза удалось быстро улизнуть – в первый раз по личным обстоятельствам, во второй – благодаря Олегу Дарку, затеявшему со мной беседу о кризисе литературной жизни вопросом: "Что ж ты в ОГИ своих авторов отдаешь?" (т.е. почему презентации этих книг не проходят в "Авторнике"). Беседа была занятная, но не более, а попутно я думал о том, что в основе своей проза Линор глубоко враждебна русской литературной традиции. Потому что этически эта традиция построена на требовании сострадать "маленькому человеку" – НЕ ТАКОМУ, как автор (нарратор, если угодно, – в данном случае неважно), НЕ ТАКОМУ, как адресат текста. "Маленький человек" русской классики – "тот, кто меньше нас с вами". И так не только в "Шинели", откуда все вышли (а многие, как я уже где-то когда-то писал, так в ней и остались), но и у Тургенева, и у Толстого, если отшелушить декларативное и наносное. Новая русская литература пытается понять, как возможно сострадать ТАКОМУ ЖЕ, как ты сам (в т.ч. и отсюда вытеснение эпического начала лирическим, но это ладно). И вот Линор доводит этот сюжет до логического завершения, показывая, как, отчего и с какой стати требует сострадания ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО ВСЕ ХОРОШО. Как бы. По всяким разным внешним меркам. И – да, полуголодным пенсионерам это читать незачем. Но и Гоголь писал не для Башмачкина. А потому вопрос стоит так: что через что выучивается – жалость (и любовь) к другому через жалость (и любовь) к себе или наоборот? Русская классика полагала, что наоборот. Кажется, что она погорячилась, нет? Disclaimer: это грубая, топорная мысль, я знаю; я не претендую ни на то, что это истина, ни на то, что я это первый придумал.