* * *

[dkuzmin]

Пятнадцатого апреля был самый длинный день.
Я проснулся в Ньюкасле в пять утра,
с сожалением вытащил кисть из-под щеки Аарона,
умудрившегося во сне уберечь свой элвисовский кок –
не потреплешь по голове, пришлось будить поцелуем в ухо,
Sorry, sweetheart, ‘twas wonderful, but our time is over,
доспишь в кампусе, пасхальные каникулы – хоть весь день,
собирать мне нечего – только щёлкнуть на прощанье
по смешному вздёрнутому малайскому носу,
улыбнуться в круглые детские карие глаза,
не защищённые, как вчера, дымчато-узорными линзами,
и – прощай, отель Jury’s Inn, нам вызвано каждому по тачке,
они едут рядом, а потом разъезжаются за мостом через Тайн.

В десять я проснулся снова в аэропорту Брюсселя,
у меня был час на покемарить между рейсами, но ты
позвонил через сорок минут, уходя на работу,
Малыш, твой билет на полке под китайским зайцем,
и, понятно, про не опаздывать и перекусить по дороге,
первый и последний человек, называющий меня малышом,
хотя четыре года разницы теперь уж совсем ничего не значат,
и как раз осталось время заглянуть в Duty Free за подарками,
но там какой-то трэш, ну разве только зайцы шоколадные,
а это бесполезно, я не понимаю, как их можно есть.

Родина поприветствовала вялой весенней позёмкой по лётному полю,
ржавым боком маршрутки, закоснелой грязюкой у входа в метро,
я в ответ ей достал из багажа и надел лёгкий камзол
с красной бархатной оторочкой, с кэмденского неформальского рынка,
Пролетарий, хреневей: на экране Гриневей, впрочем,
есть и другая цитата, насчёт того, что должно же быть яркое пятнышко,
из французской комедии про трогательных старых пидоров,
сограждане тщатся глядеть исподлобья, были бы лбы,
нет, этих не тронешь, а тронешь – потом не отмоешься,
зато у вагонов московской подземки высокие потолки,
а в лондонскую еле войдёшь на восьмисантиметровых платформах.

Я добрался до дому засветло, да и вы всё едино были на службе,
меня не встречали от поворота угловые окна,
вечерами горящие только у нас голубым и зелёным,
одноглазый консьерж, вечно покуривающий у подъезда,
предупредительно (видел меня по ящику) открыл мне дверь,
воздух в прихожей был янтарный, как бульон, – с кухни,
сквозь красные жалюзи, добивало выглянувшее под закат солнце,
я прошёл по квартире, как всегда будто заново удивляясь
тому, как ты выстроил в ней цветовые переходы,
не снимая сапог, пока никто не видит, завернул в гостиную,
поздоровался с чёрным бархатным зайцем из Мадрида,
с мелким эмалевым из Ахена, с зелёным плюшевым из Сокольников,
купленным для тебя в 94-м с первой моей зарплаты,
и вот он, на сабвуфере, под красным зайцем из Пекина –
кремовая картонка, билет в «Точку» на Мияви!

В «Точке» на gothic party я когда-то впервые увидел Лерика,
маленького и грустного, в окружении трёх уродливых девиц,
где-то в окрестностях, на задворках, пятью годами раньше,
Санечка поставил меня на ролики, и я доехал до ближней стенки,
на Мияви меня подсадил Вася, а потом не позвал на концерт,
и добро бы пошёл с кем из своих девочек, так нет, один,
и вот оно всё сошлось, ненарочным каламбуром, в одну точку,
ровно в этот самый наш с тобой день.

Двадцать лет назад мы с тобой встретились взглядами
на «Третьяковской», ещё на платформе,
вошли в один вагон, переглядывались до «Шаболовской»,
на «Ленинском» вышли вместе, выяснили, что тёзки,
через два часа оказались в одной постели,
через полгода я предъявил тебя маме с отчимом,
через три года мы въехали в наш первый общий дом,
через пять в него робко позвонил Мишель, наша первая общая любовь,
и потом было столько всего, что и не расскажешь нынешним
друзьям и любовникам, половины которых
и на свете не было двадцать лет назад.

Мы так и не отыскали друг друга на баррикадах у Белого дома
и возвращались оттуда порознь, закоченевшие и промокшие,
мы едва оторвались от слежки в пыльной Казани 92-го
(кто и зачем нас выпасал – осталось загадкой),
мы с трудом выбрались от гостеприимного бизнесмена в Реймсе,
подобравшего двух автостопщиков на парижской трассе
и уламывавшего погостить недельку и съездить вместе
в Шарлевиль, на родину Рембо (к ужасу дочери и жены),
а потом, добравшись на перекладных до самой Атлантики,
голыми катались на великах по песчаным дюнам,
и, да, оказалась длинной, и, да, таков аппетит и вкус
времени, и да, цитаты прикрывают страх и смущение,
те же, что при попытке сказать: Я тебя люблю.

На танцполе в «Точке» было теснее, чем в метро
двадцать лет назад, но друг друга найти было легче,
нас прижала друг к другу толпа распалённых школьниц,
Лерик пританцовывал рядом с независимым видом,
ты незаметно ткнулся мне в бархатный лацкан
незаметно седеющей, закурчавившейся от метипреда головой,
хрупкий японский мальчик на сцене не щадил гитары,
прекраснейший из вакасю-ката эпохи вижуал кея,
гнулся, да не ломался, в вырезе чёрной футболки
от ключицы до ключицы охваченный размашистым синим UN-DO.

Нет, никогда и ничего я не хотел отменить,
а если вернуть, то лишь затем, чтобы прожить ещё раз,
Ctrl+Z, Ctrl+Y, раз уж вариант с Ctrl+S, по опыту Фауста, не проходит,
но одной жизни человеку безбожно мало,
как одной книги, той самой, которую надо взять на необитаемый остров,
но у меня большая библиотека, я её собирал, как мог,
даже в Ньюкасле (иногда приходится читать быстро),
но здесь так много школьниц, они так прыгают, так сладко потеют,
так плотно спрессовываются, ближе к полуночи, в очереди к выходу,
оттесняемые охраной, дозирующей доступ в гардероб,
что я понимаю: скоро уже отплытие.

И мы возьмём друг друга с собой.