Ч. К. Уильямс (1936—2015)

[dkuzmin]

Позавчера, незадолго до своего 79-летия, умер Ч. К. Уильямс — классик современной американской поэзии. Я видел его несколько раз в жизни, один раз разговаривал за чашкой кофе (он жаловался на республиканских политиков, желающих загнать Америку назад в XIX век, на филологических дам Перлофф и Вендлер, монополизировавших суждение о стихах, — это я не разделяю, но сейчас не о том, — а на прощанье подарил мне книжку Энн Карсон как главное из происходящего в англоязычной поэзии), один раз выступал вместе — полтора года назад в Принстоне (он читал по-английски, я — по-русски его и себя, и меня по-английски — его недавний ученик, блестящий переводчик Миша Семёнов, в дальнейшем окончивший Принстонский университет первым в выпуске — valedictorian, — но не по переводу стихов, а по градостроительству). Поэзия Уильямса берёт широту дыхания и риторическую напряжённость у Уитмена и Гинзберга, но обращает этот инструментарий на службу интроспекции, которая порой кажется нарочито поверхностной — но малозаметным и трудноуловимым поворотом Уильямс каждый раз задевает какой-то болезненный нерв, оказываясь, прежде всего, исследователем травмы.

ПРИМАТЫ

Разновидность (я сейчас прочитал) шимпанзе ведет своего рода территориальные войны,
и когда... войско (ведь мы назовем это так) одного из племен, победив, захватывает врага,
«Несколько самцов держат противника за руки и за ноги, чтобы жертву избили вволю».

Это порядком смущает: если те, с кем мы столь генетически сходны, настолько жестоки,
на что нам надеяться? С другой стороны, «противник» и «жертва» — эти человеческие слова
не прибавляют ли брутальности обезьяньим социально-политическим конфликтам?

Мы с Катрин видели шимпанзе — в Уганде, в островном заповеднике, — и невзлюбили их.
Не то что мирные гориллы в лесу Бвинди, — эти дрались, остервенело визжали,
альфа-самец помыкал остальными; они были, одним словом, слишком похожи на нас.

О другом острове мне случалось недавно читать: где Колумб, во время последнего плаванья,
встретил «индийцев», приветствовавших его с радушием и любопытством, — и перед тем,
как пленить их и оковать цепями, записал: «Они даже не умеют убивать друг друга».

Кажется, я уже начитался вдосталь: в моем возрасте чтение лишь умножает мою печаль.
Особенно газеты: война, террор, пытки, коррупция — что за разбитое зеркало у меня в голове!
Прежде, когда я знал, что ничего не знаю, я читал постоянно: стихи, романы, философов, мифы,

но даже не заглядывал в новости: всё, что могло случиться, случалось поодаль от той
части меня, которой я чувствовал мир; а теперь он так плотно обстал меня — не шевельнуться.
Люди золотого века, рассказывает Конфуций, не знали, что ими правят, а просто жили.

Может ли быть, что я пережил свой собственный золотой век — и сам того не заметил?
Вот так золото: нацеленные на меня ядерные боеголовки, расизм, сексизм, презрение к бедным.
И я, за чтением. Что я вычитал, что усвоил? Всё, ничего, слишком много и слишком мало...

Ровно столько, чтоб быть собой: долголицей седой обезьяной, переворачивающей страницу.


Перевод с английского

Предыдущие: 1, 2, 3.