![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminМысль раскрутить его на это выступление возникла под действием последних переводов сегодняшней американской поэзии, появлявшихся в ЖЖ (![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
sanin) на протяжении октября-ноября. Кроме того, я в какой-то момент подумал, что самоистязательная погоня за оригинальностью программы (кого еще мы за пять, шесть, семь лет не звали выступать?), может быть, и не имеет такого уж большого смысла, потому что, в конце концов, достаточно мощный и оригинальный автор даже при повторном исполнении тех же текстов может менять контекст и интонацию и сообщать подготовленному слушателю нечто новое... Отчасти, конечно, это капитулянтская идея – но, похоже, новые конструкции (кое-что на примете есть – в частности, благодаря одному из ночных разговоров с Леонидом Костюковым во Франкфурте) требуют гораздо больших организационных усилий.
Новых переводов оказалось не так уж много, так что читаны были тексты разных лет и разной природы – начиная со старого рассказа "Apoideia Marina", не вывешенного мною в свое время на сайт (в составе первой, сетевой версии сборника Юркиной прозы) исключительно по причине обильного употребления древнеисландской лексики со специфическими буквами, которые я тогда не умел загнать в HTML; а вот почему он не попал в книжку, изданную "НЛО", я не уловил; такой характерный, с лейтмотивами и подхватами, постнабоковского письма текст, заставивший задуматься о месте у Львовского (особенно в прозе) темы мутации, превращения человека (или, наоборот, в человека); в данном тексте девушка превращается в пчелу, что как-то уж и вовсе в русле мощнейшей насекомой традиции от Кафки до Строчкова и Калинина. Привязка к скандинавской мифологии плюс балтийская топика плюс место в этом литературном инсектарии плюс еще какие-то подспудные смысловые ряды, плохо фиксируемые со слуха (а глазами я этот текст, понятно, много лет не перечитывал), – получилось очень многослойно, куда сложнее по организации, чем большинство рассказов Львовского, рассказ выбивается из ряда его текстов, хотя узнаваемая интонация и удержана. Хорошее впечатление, даже при ускользании многих деталей в устной презентации.
Сверх того были читаны многочисленные мелкие дребезги из ЖЖ – гораздо более мелкие, чем те, что попали в основанную на ЖЖ книгу, – переводы из Буковски, немногие собственные стихи. Больше всего впечатлило лично меня исполнение старого, 1998 года, стихотворения про северную столицу Лоян (лежит вот в этом странном месте, начинается строчкой "— восемь месяцев, как меня река унесла", с опечатками и, возможно, не в окончательной редакции), – этот текст Львовский в "Авторнике" уже читал несколько лет назад, в каком-то сборном вечере, и я хорошо помню, какое он тогда сильное впечатление оставил: неназываемое, не рискующее сказаться чувство Родины, образ которой демонстративно собирается из разноприродных чужеродных элементов. Так вот фокус в том, что тогда автор читал этот текст с неподдельной страстью, а сейчас предъявил его же легкой иронической скороговоркой – и оказалось, что такая интонация не менее органична. Удивительное дело.
Зал был полон. Запомнились севшие в первый ряд, взявшись за руки, Андрей Родионов с девушкой (очень точно реагировавшей – по крайней мере, в тех случаях, когда надо было смеяться).
sanin) на протяжении октября-ноября. Кроме того, я в какой-то момент подумал, что самоистязательная погоня за оригинальностью программы (кого еще мы за пять, шесть, семь лет не звали выступать?), может быть, и не имеет такого уж большого смысла, потому что, в конце концов, достаточно мощный и оригинальный автор даже при повторном исполнении тех же текстов может менять контекст и интонацию и сообщать подготовленному слушателю нечто новое... Отчасти, конечно, это капитулянтская идея – но, похоже, новые конструкции (кое-что на примете есть – в частности, благодаря одному из ночных разговоров с Леонидом Костюковым во Франкфурте) требуют гораздо больших организационных усилий.Новых переводов оказалось не так уж много, так что читаны были тексты разных лет и разной природы – начиная со старого рассказа "Apoideia Marina", не вывешенного мною в свое время на сайт (в составе первой, сетевой версии сборника Юркиной прозы) исключительно по причине обильного употребления древнеисландской лексики со специфическими буквами, которые я тогда не умел загнать в HTML; а вот почему он не попал в книжку, изданную "НЛО", я не уловил; такой характерный, с лейтмотивами и подхватами, постнабоковского письма текст, заставивший задуматься о месте у Львовского (особенно в прозе) темы мутации, превращения человека (или, наоборот, в человека); в данном тексте девушка превращается в пчелу, что как-то уж и вовсе в русле мощнейшей насекомой традиции от Кафки до Строчкова и Калинина. Привязка к скандинавской мифологии плюс балтийская топика плюс место в этом литературном инсектарии плюс еще какие-то подспудные смысловые ряды, плохо фиксируемые со слуха (а глазами я этот текст, понятно, много лет не перечитывал), – получилось очень многослойно, куда сложнее по организации, чем большинство рассказов Львовского, рассказ выбивается из ряда его текстов, хотя узнаваемая интонация и удержана. Хорошее впечатление, даже при ускользании многих деталей в устной презентации.
Сверх того были читаны многочисленные мелкие дребезги из ЖЖ – гораздо более мелкие, чем те, что попали в основанную на ЖЖ книгу, – переводы из Буковски, немногие собственные стихи. Больше всего впечатлило лично меня исполнение старого, 1998 года, стихотворения про северную столицу Лоян (лежит вот в этом странном месте, начинается строчкой "— восемь месяцев, как меня река унесла", с опечатками и, возможно, не в окончательной редакции), – этот текст Львовский в "Авторнике" уже читал несколько лет назад, в каком-то сборном вечере, и я хорошо помню, какое он тогда сильное впечатление оставил: неназываемое, не рискующее сказаться чувство Родины, образ которой демонстративно собирается из разноприродных чужеродных элементов. Так вот фокус в том, что тогда автор читал этот текст с неподдельной страстью, а сейчас предъявил его же легкой иронической скороговоркой – и оказалось, что такая интонация не менее органична. Удивительное дело.
Зал был полон. Запомнились севшие в первый ряд, взявшись за руки, Андрей Родионов с девушкой (очень точно реагировавшей – по крайней мере, в тех случаях, когда надо было смеяться).
