Вечер поэта Львовского в "Авторнике" 18.11.

Мысль раскрутить его на это выступление возникла под действием последних переводов сегодняшней американской поэзии, появлявшихся в ЖЖ (sanin) на протяжении октября-ноября. Кроме того, я в какой-то момент подумал, что самоистязательная погоня за оригинальностью программы (кого еще мы за пять, шесть, семь лет не звали выступать?), может быть, и не имеет такого уж большого смысла, потому что, в конце концов, достаточно мощный и оригинальный автор даже при повторном исполнении тех же текстов может менять контекст и интонацию и сообщать подготовленному слушателю нечто новое... Отчасти, конечно, это капитулянтская идея – но, похоже, новые конструкции (кое-что на примете есть – в частности, благодаря одному из ночных разговоров с Леонидом Костюковым во Франкфурте) требуют гораздо больших организационных усилий.

Новых переводов оказалось не так уж много, так что читаны были тексты разных лет и разной природы – начиная со старого рассказа "Apoideia Marina", не вывешенного мною в свое время на сайт (в составе первой, сетевой версии сборника Юркиной прозы) исключительно по причине обильного употребления древнеисландской лексики со специфическими буквами, которые я тогда не умел загнать в HTML; а вот почему он не попал в книжку, изданную "НЛО", я не уловил; такой характерный, с лейтмотивами и подхватами, постнабоковского письма текст, заставивший задуматься о месте у Львовского (особенно в прозе) темы мутации, превращения человека (или, наоборот, в человека); в данном тексте девушка превращается в пчелу, что как-то уж и вовсе в русле мощнейшей насекомой традиции от Кафки до Строчкова и Калинина. Привязка к скандинавской мифологии плюс балтийская топика плюс место в этом литературном инсектарии плюс еще какие-то подспудные смысловые ряды, плохо фиксируемые со слуха (а глазами я этот текст, понятно, много лет не перечитывал), – получилось очень многослойно, куда сложнее по организации, чем большинство рассказов Львовского, рассказ выбивается из ряда его текстов, хотя узнаваемая интонация и удержана. Хорошее впечатление, даже при ускользании многих деталей в устной презентации.

Сверх того были читаны многочисленные мелкие дребезги из ЖЖ – гораздо более мелкие, чем те, что попали в основанную на ЖЖ книгу, – переводы из Буковски, немногие собственные стихи. Больше всего впечатлило лично меня исполнение старого, 1998 года, стихотворения про северную столицу Лоян (лежит вот в этом странном месте, начинается строчкой "— восемь месяцев, как меня река унесла", с опечатками и, возможно, не в окончательной редакции), – этот текст Львовский в "Авторнике" уже читал несколько лет назад, в каком-то сборном вечере, и я хорошо помню, какое он тогда сильное впечатление оставил: неназываемое, не рискующее сказаться чувство Родины, образ которой демонстративно собирается из разноприродных чужеродных элементов. Так вот фокус в том, что тогда автор читал этот текст с неподдельной страстью, а сейчас предъявил его же легкой иронической скороговоркой – и оказалось, что такая интонация не менее органична. Удивительное дело.

Зал был полон. Запомнились севшие в первый ряд, взявшись за руки, Андрей Родионов с девушкой (очень точно реагировавшей – по крайней мере, в тех случаях, когда надо было смеяться).

Два пАрных вечера прошлой недели

1. Авторник, 11.11. – Мария Порядина и Александра Сикирина. Две очаровательные девушки в разном стиле (одна – покрашенная в рыжий цвет и с двумя озорными хвостиками торчком вбок, другая – темненькая и совсем под мальчика, отчего и проистек анадысь прискорбный эпизод с обознатушками). Маша в середине 90-х мелькала в нескольких "вавилонских" проектах, единожды ее вполне наивные ранние стихи появились в альманахе, потом она как-то исчезла с горизонта и появилась вновь в экзотическом качестве критика детской литературы, в т.ч. в "Русском журнале", где я даже как-то на нее ругался. И вот вдруг оказалось, что она все это время продолжала писать стихи и даже только что выпустила вполне симпатичную книжку под названием "Линия отчуждения", в издательстве со смешным названием "Русаки" (наверное, специализирующемся на детской литературе). Что касается Саши, то она родом из одной из немногих в сегодняшней Москве толковых подростковых литстудий (под руководством Марины Осмоловской), в этом году вошла в лонг-лист "Дебюта" с примерно этими стихами, насколько я понимаю. Объединяет эти два прелестные созданья не столько достаточно традиционная версификация (что само по себе нехитро), сколько внимание к мелким предметам и душевным движениям, принципиальная камерность звучания в сочетании с эмоциональной сдержанностью; для полноты картины можно было бы еще добавить третьей Ингу Кузнецову.
Девушки выступили, были милы (каждая на свой лад), далее Фаина Ионтелевна Гримберг зачем-то навязала дискуссию о том, как и почему современные молодые поэтессы ухитряются так замыкаться на своих интимных переживаниях, в то время как вокруг происходят социальные катаклизмы, – из каковой замечательной темы едва-едва мы выбрались без жертв и разрушений.

2. Фаланстер, 14.11. – Дина Гатина и Андрей Родионов
Родионов выступал в черном котелке, что, в сочетании со шкиперской бородой, делало его сущим персонажем Конан Дойла. Не все тексты были ровные, но вот этот, например, совершенно прекрасен (и всезнающий Данила Давыдов тут же мне сообщил имена и фамилии подразумеваемых поэтесс). Дина Гатина engels читала и пела, была обычным образом восхитительна, но контекст все-таки был не ее: публика пришла в основном на Родионова, за отсутствием в "Фаланстере" (который, собственно, не более чем книжный магазин) свободного места стояла толпой и склонна была реагировать скорее на броское, чем на тонкое.
Оказалось, что "Фаланстер" окончательно вознамерился стать точкой литературной жизни: в последующие три дня в нем состоялись еще два вечера – сперва выступил некто "леворадикальный поэт Валентин Жопин", а затем случился "вечер молодежной недопоэзии". Ни то, ни другое выдающееся событие литературной жизни я не сподобился посетить, но зато вчера, заехав в "Фаланстер" по другому поводу, узнал, что его хозяева решили проводить литературные вечера раз в месяц, предоставляя слово всякому желающему, – ибо, как выразился один из хозяев, давеча читали такой чудовищный вздор, что хуже уже не будет. Я данного чудовищного вздора не слышал, но скажу: "Будет, Борис, будет!"