Андрей Белый и Московский счет
Dec. 1st, 2003 07:56 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminНе обсуждая результатов (про Андрея Белого пытаюсь сочинить статью, если получится – поставлю линк), поучительно сопоставить сами церемонии объявления.
На Андрее Белом зал был, прямо скажем, пустоват. И то: чего ради выносить на московскую ярмарку итоги премии, в шорт-листе которой почти нет москвичей? Зал реагировал вяло: когда назвали Айзенберга, Илюша Кукулин одиноко крикнул "Ура!", смутился и стал объяснять мне шепотом, что очень боялся, что премию получит Бренер с Барбарой Шурц (на что я ему ответил, памятуя о Могутине, что снаряд дважды в одну воронку не падает); когда объявили Риту Меклину, в полной тишине долго аплодировал одинокий Бавильский (впрочем, остальной зал молчал, думается, не столько в знак несогласия, сколько просто по незнанию названного автора). Жюри производило впечатление уставшего и как-то не вполне договорившегося, а две добавочные реплики Ирины Прохоровой и Елены Фанайловой носили очевидно извинительный характер. У кого-то из них проскользнуло даже, что дескать год был неурожайным на первоклассные тексты, поэтому как-то так... Но, откровенно говоря, мне по-прежнему кажется, что дело не в этом, а в какой-то концептуальной недокрученности премиального сюжета. Потому что невозможно понять, отчего год назад Гронаса предпочли Цветкову, а в этот раз Айзенберга – Полякову (и это при том, что у Цветкова был том избранного, а у Айзенберга – журнальная подборка). Ведь нельзя же поверить, будто жюри полагает, что у него есть весы, на которых можно взвесить, кто из четверых лучше пишет?
На "Московском счете" толпа стояла в дверях. Правда, тут еще и стихи читались – правда, довольно-таки гомеопатическими дозами, но все же: выступили Елена Фанайлова и Станислав Львовский – это лауреаты, дипломанты – Инна Лиснянская, Ирина Ермакова, Иван Ахметьев и Инга Кузнецова. Еще зван был Воденников, но устроил вместо чтения безобразную сцену: я, говорит, не люблю проигрывать (в том смысле, что достался ему только диплом, а не главная премия), поэтому просто пожелаю тому, кто выиграет, не подчиняться правилам этого сраного мира. Так и сказал – "этого сраного мира". А потом подошел поздравить Львовского – и первым делом говорит: "Ну, ты теперь должен мне дать пять тысяч. Мне очень нужно!" Может, конечно, и в шутку, но кажется, что всерьез. Объявлявший всех Евгений Бунимович был невозмутим, как скала, и излучал уверенность в себе и в том, что все правильно. Большая часть литературной общественности пребывала и особенно расходилась явно в смутных чувствах. Среди прочих явилась отказавшаяся голосовать поэтесса Воробьева. Что ж ты, спрашиваю, Женя, не выполнила гражданского долга? Я, говорит гордо подняв голову, согласна с Таней Миловой! С чем-чем, говорю, Женя, ты согласна? Вас таких, с гордо поднятой головой, девятнадцать человек, а разница между первым и четвертым местом в итоговом протоколе – шесть голосов. Может, надо было не выеживаться, демонстрируя неангажированность, а поучаствовать? Нет ответа...
На Андрее Белом зал был, прямо скажем, пустоват. И то: чего ради выносить на московскую ярмарку итоги премии, в шорт-листе которой почти нет москвичей? Зал реагировал вяло: когда назвали Айзенберга, Илюша Кукулин одиноко крикнул "Ура!", смутился и стал объяснять мне шепотом, что очень боялся, что премию получит Бренер с Барбарой Шурц (на что я ему ответил, памятуя о Могутине, что снаряд дважды в одну воронку не падает); когда объявили Риту Меклину, в полной тишине долго аплодировал одинокий Бавильский (впрочем, остальной зал молчал, думается, не столько в знак несогласия, сколько просто по незнанию названного автора). Жюри производило впечатление уставшего и как-то не вполне договорившегося, а две добавочные реплики Ирины Прохоровой и Елены Фанайловой носили очевидно извинительный характер. У кого-то из них проскользнуло даже, что дескать год был неурожайным на первоклассные тексты, поэтому как-то так... Но, откровенно говоря, мне по-прежнему кажется, что дело не в этом, а в какой-то концептуальной недокрученности премиального сюжета. Потому что невозможно понять, отчего год назад Гронаса предпочли Цветкову, а в этот раз Айзенберга – Полякову (и это при том, что у Цветкова был том избранного, а у Айзенберга – журнальная подборка). Ведь нельзя же поверить, будто жюри полагает, что у него есть весы, на которых можно взвесить, кто из четверых лучше пишет?
На "Московском счете" толпа стояла в дверях. Правда, тут еще и стихи читались – правда, довольно-таки гомеопатическими дозами, но все же: выступили Елена Фанайлова и Станислав Львовский – это лауреаты, дипломанты – Инна Лиснянская, Ирина Ермакова, Иван Ахметьев и Инга Кузнецова. Еще зван был Воденников, но устроил вместо чтения безобразную сцену: я, говорит, не люблю проигрывать (в том смысле, что достался ему только диплом, а не главная премия), поэтому просто пожелаю тому, кто выиграет, не подчиняться правилам этого сраного мира. Так и сказал – "этого сраного мира". А потом подошел поздравить Львовского – и первым делом говорит: "Ну, ты теперь должен мне дать пять тысяч. Мне очень нужно!" Может, конечно, и в шутку, но кажется, что всерьез. Объявлявший всех Евгений Бунимович был невозмутим, как скала, и излучал уверенность в себе и в том, что все правильно. Большая часть литературной общественности пребывала и особенно расходилась явно в смутных чувствах. Среди прочих явилась отказавшаяся голосовать поэтесса Воробьева. Что ж ты, спрашиваю, Женя, не выполнила гражданского долга? Я, говорит гордо подняв голову, согласна с Таней Миловой! С чем-чем, говорю, Женя, ты согласна? Вас таких, с гордо поднятой головой, девятнадцать человек, а разница между первым и четвертым местом в итоговом протоколе – шесть голосов. Может, надо было не выеживаться, демонстрируя неангажированность, а поучаствовать? Нет ответа...
