Вечер Виталия Пуханова в Авторнике, 2.12.
Dec. 5th, 2003 06:53 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminЯ оставался с Франкфурта должен Пуханову вступительное слово: во время одного из вечеров на книжной ярмарке его выступление неожиданно переместилось в ту часть программы, которую вел я, и я в суете и горячке как-то не сумел придумать, чего бы это про него сказать (попросту – давно не перечитывал, а перечитать не мог потому, что книгу Пуханова "Деревянный сад" благополучно зачитал у меня ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
sanin много лет назад). На следующий день, устыдившись, взял со стенда только что вышедший в екатеринбургской "У-Фактории" (почему?) новый сборник "Плоды смоковницы" – и, в общем, прочел не без удивления. О каковом удивлении преимущественно и говорил, открывая вечер.
Дело в том, что Пуханов по исходным позициям своей поэтики вроде бы принадлежит к ультраромантической линии русского стиха. Там есть лермонтовский след – в том самом ключе, какой имел в виду Дмитрий Александрович Пригов, когда писал о том, что русская поэзия клялась Пушкиным, а вышла из Лермонтова, – с преобладанием эпитетов "безумный" и "неземной". Есть след символистский, и преизрядный, – ровно в том плане, в каком это замечено у Ольги Зондбергhmafa: Даже, например, у Мандельштама был где-нибудь в углу чемоданчик, в котором он хранил свой нерастраченный дурной вкус. Потому что "голубые песцы", да еще и "в своей первозданной красе", пусть и со скидкой на яркие юношеские впечатления от кого-нибудь из тогдашних харизматических фигур, например, Бальмонта, производят неприятное впечатление ("Докучная сказка", один из самых моих любимых текстов). Вот этих "голубых песцов" у Пуханова дикое количество. В некоторых достаточно ранних текстах этому противостоит афористический аскетизм в духе лучших шестидесятников:
Ваньке безбородому
Говорили ложь:
Выбирай, за Родину
Или так умрешь.
Или:
У Себастьяна Баха
Была одна рубаха,
Он в ней ходил на службу
И так ее носил.
Когда она протерлась
На вороте и локте,
Он новую рубаху
У Бога попросил.
– привет Галичу кажется очевидным.
Но чем дальше, тем больше разноголосицы в текстах Пуханова. Он готов вступить в диалог с почти любой из актуальных поэтик.
Я шел по лезвию воды
На край зеркального провала.
– явный Иван Жданов.
Рыдает над "Фаустом" Гёте
Районный механик Петров.
Гадают о нем на работе:
Он запил иль так, нездоров?
– явный Еременко.
Неужели это свой,
Новый семьдесят восьмой!
Будет семьдесят девятый,
Восьмисятый...
Будет... Нет!
Дальше – бреда двадцать лет.
В этот обморок, назад,
Я лечу на перехват:
Саша! Даша! Миня! Маша!
Не ходите в этот ад!
Будьте маменькины зайки –
Не поэты, не прозаики.
Врут прозаики давно,
И поэты заодно.
– Дмитрий Александрович Пригов с легким оттенком Гандлевского на уровне мотива.
Пуханов следует максиме о поэте как носителе всеотзывчивости. И замечательно, что его отзывчивость надпартийна: в дело может пойти любой внятный чужой голос. В пределе этой стратегии возникает центон:
Я не нашел развалин Сталинграда
И не узнал: чем кончилась война.
Бессмертны все, бессмертно всё, не надо,
Не надо виноградного вина...
– как минимум, Тарковский и Бродский. Но это не иронический центон, и вот финал того же текста:
Прекрасна жизнь, как старое вино!
Воскреснут мертвые, и, что бы ни случилось,
Они прольют и разопьют его.
А ты допей все то, что просочилось.
– определенный авторский символ веры: центон в изначальном понимании, как дань признательности предшественникам и констатация животворности их сочинений, с годами становящихся все крепче и драгоценнее. При этом поучительно сопоставить Пуханова с главным записным центонистом последнего времени – Максимом Амелиным: Амелин также не склонен иронизировать над источником своих центонов, но его жест – протестный, он апеллирует к плюсквамперфекту русского стиха, отказывая в животворности позднейшим текстам. Пуханов готов черпать у самых что ни на есть ближайших предшественников, это жест приятия современного поэтического космоса в самых разноликих его проявлениях.
Читал Пуханов не больше 40 минут, почти исключительно из текстов последних 7-8 лет (после "Деревянного сада"), а потом выставил водки с закуской (и даже ухитрился по ходу прочесть несколько более ранних стихов – можно сказать, в качестве тостов). За что немедленно поплатился, быв атакован сразу двумя забредшими на огонек городскими сумасшедшими: один твердил про необходимость возродить газету "Литературная ярмарка", другой, совсем уж заполошный, – про вечный двигатель (второго в итоге взяла на себя Полина Андрукович и отчитала неожиданным в этом тихом существе тоном лейтенантши из детской комнаты милиции). Ольга Иванова ходила за мной и требовала, чтобы я взял Пуханова в свою обойму, – и не хотела смириться с тем, что обоймы никакой нет. Андрей Сеньков познакомил с крохотной большегрудой чешской девушкой по имени Барбара, презентовавшей мне пражскую газету "Babylon" – с литературным приложением, посвященным молодой поэзии Польши; я, конечно, стал ее допрашивать про молодую поэзию Чехии, но Барбара отвечала нечто неопределенное. Под конец (к последней стопке примерно) явился Сергей Соколовский и тут же принялся прохаживаться по залу с Ольгой Славниковой, обсуждая судьбы премии "Дебют", – впрочем, подробностей я не разобрал, потому что (по модели из моэмовского "Театра") все внимание стягивал на себя хитроумный славниковский черный берет со шпицем.
sanin много лет назад). На следующий день, устыдившись, взял со стенда только что вышедший в екатеринбургской "У-Фактории" (почему?) новый сборник "Плоды смоковницы" – и, в общем, прочел не без удивления. О каковом удивлении преимущественно и говорил, открывая вечер.Дело в том, что Пуханов по исходным позициям своей поэтики вроде бы принадлежит к ультраромантической линии русского стиха. Там есть лермонтовский след – в том самом ключе, какой имел в виду Дмитрий Александрович Пригов, когда писал о том, что русская поэзия клялась Пушкиным, а вышла из Лермонтова, – с преобладанием эпитетов "безумный" и "неземной". Есть след символистский, и преизрядный, – ровно в том плане, в каком это замечено у Ольги Зондберг
hmafa: Даже, например, у Мандельштама был где-нибудь в углу чемоданчик, в котором он хранил свой нерастраченный дурной вкус. Потому что "голубые песцы", да еще и "в своей первозданной красе", пусть и со скидкой на яркие юношеские впечатления от кого-нибудь из тогдашних харизматических фигур, например, Бальмонта, производят неприятное впечатление ("Докучная сказка", один из самых моих любимых текстов). Вот этих "голубых песцов" у Пуханова дикое количество. В некоторых достаточно ранних текстах этому противостоит афористический аскетизм в духе лучших шестидесятников:Ваньке безбородому
Говорили ложь:
Выбирай, за Родину
Или так умрешь.
Или:
У Себастьяна Баха
Была одна рубаха,
Он в ней ходил на службу
И так ее носил.
Когда она протерлась
На вороте и локте,
Он новую рубаху
У Бога попросил.
– привет Галичу кажется очевидным.
Но чем дальше, тем больше разноголосицы в текстах Пуханова. Он готов вступить в диалог с почти любой из актуальных поэтик.
Я шел по лезвию воды
На край зеркального провала.
– явный Иван Жданов.
Рыдает над "Фаустом" Гёте
Районный механик Петров.
Гадают о нем на работе:
Он запил иль так, нездоров?
– явный Еременко.
Неужели это свой,
Новый семьдесят восьмой!
Будет семьдесят девятый,
Восьмисятый...
Будет... Нет!
Дальше – бреда двадцать лет.
В этот обморок, назад,
Я лечу на перехват:
Саша! Даша! Миня! Маша!
Не ходите в этот ад!
Будьте маменькины зайки –
Не поэты, не прозаики.
Врут прозаики давно,
И поэты заодно.
– Дмитрий Александрович Пригов с легким оттенком Гандлевского на уровне мотива.
Пуханов следует максиме о поэте как носителе всеотзывчивости. И замечательно, что его отзывчивость надпартийна: в дело может пойти любой внятный чужой голос. В пределе этой стратегии возникает центон:
Я не нашел развалин Сталинграда
И не узнал: чем кончилась война.
Бессмертны все, бессмертно всё, не надо,
Не надо виноградного вина...
– как минимум, Тарковский и Бродский. Но это не иронический центон, и вот финал того же текста:
Прекрасна жизнь, как старое вино!
Воскреснут мертвые, и, что бы ни случилось,
Они прольют и разопьют его.
А ты допей все то, что просочилось.
– определенный авторский символ веры: центон в изначальном понимании, как дань признательности предшественникам и констатация животворности их сочинений, с годами становящихся все крепче и драгоценнее. При этом поучительно сопоставить Пуханова с главным записным центонистом последнего времени – Максимом Амелиным: Амелин также не склонен иронизировать над источником своих центонов, но его жест – протестный, он апеллирует к плюсквамперфекту русского стиха, отказывая в животворности позднейшим текстам. Пуханов готов черпать у самых что ни на есть ближайших предшественников, это жест приятия современного поэтического космоса в самых разноликих его проявлениях.
Читал Пуханов не больше 40 минут, почти исключительно из текстов последних 7-8 лет (после "Деревянного сада"), а потом выставил водки с закуской (и даже ухитрился по ходу прочесть несколько более ранних стихов – можно сказать, в качестве тостов). За что немедленно поплатился, быв атакован сразу двумя забредшими на огонек городскими сумасшедшими: один твердил про необходимость возродить газету "Литературная ярмарка", другой, совсем уж заполошный, – про вечный двигатель (второго в итоге взяла на себя Полина Андрукович и отчитала неожиданным в этом тихом существе тоном лейтенантши из детской комнаты милиции). Ольга Иванова ходила за мной и требовала, чтобы я взял Пуханова в свою обойму, – и не хотела смириться с тем, что обоймы никакой нет. Андрей Сеньков познакомил с крохотной большегрудой чешской девушкой по имени Барбара, презентовавшей мне пражскую газету "Babylon" – с литературным приложением, посвященным молодой поэзии Польши; я, конечно, стал ее допрашивать про молодую поэзию Чехии, но Барбара отвечала нечто неопределенное. Под конец (к последней стопке примерно) явился Сергей Соколовский и тут же принялся прохаживаться по залу с Ольгой Славниковой, обсуждая судьбы премии "Дебют", – впрочем, подробностей я не разобрал, потому что (по модели из моэмовского "Театра") все внимание стягивал на себя хитроумный славниковский черный берет со шпицем.
