Опять об автофикшен
Feb. 19th, 2022 01:57 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminКазалось бы, вся литературная общественность, чьи мысли не заняты целиком войной, должна последние два дня обсуждать манифест Бориса Куприянова на «Горьком» — однако от самого, пожалуй, громкого со времён «нового реализма» реприманда литературным тенденциям, вроде бы пребывающим в статусе актуальных, я вижу буквально 3-4 репоста с 3-4 вялыми комментариями под каждым. Или все ушли под замок, чтобы не ссориться с главной литературно-критической площадкой русского Интернета, или просто пожали плечами, не обнаружив предмета для дискуссии.
Ну и действительно, с предметом сложно — начиная уже со вводного тезиса о том, что вступить в эту дискуссию можно «по праву читателя», которое будто бы даёт «начальная школа, которая есть за плечами большинства жителей Земли». Вообще-то начальная школа даёт своим выпускникам не право читателя, а способность складывать буквы в слова; подавляющее большинство овладевших этой способностью своё «право читателя» востребуют преимущественно при чтении магазинных ценников, так что для беседы о судьбах литературного искусства явно необходимо что-то другое. Вообще когда читателя начинают защищать — всегда впору насторожиться, поскольку защищали его, на нашей памяти, примерно от всего: и от романтизма, и от реализма, и от модернизма, и от постмодернизма, ну давайте теперь от документализма и автофикшена позащищаем, от него (читателя) не убудет.
В части собственно обличения — понятно, что не будет работать инвектива, не задевающая никого конкретно. В тексте о вреде автофикшена названы ровно три автора автофикшена — Лидия Гинзбург, Эдуард Лимонов и Оксана Васякина, — однако они как раз хорошие. Но тогда, возможно, проблема не в автофикшене, а в том, что плохие писатели вообще хуже хороших. Потому что если просто кто попало начинает работать в модном тренде, то это утомляет, конечно, но сам по себе тренд ни в чём не виноват.
Аналитическая же часть выступления Куприянова поражает какой-то необычайной лёгкостью мыслей. От Ролана Барта со «Смертью автора» (1967) непосредственно перебрасывается мостик к сегодняшнему «поколению снежинок», неспособному помыслить ни о ком, кроме самих себя. Вообще-то это расстояние ни много ни мало в полвека: чего только не случилось в литературе за это время. В том числе в автофикшене. В том числе в русском. Почему автофикшен — это непременно литература с доминирующей функцией утешения? Много ли утешительного в Евгении Харитонове, Леоне Богданове или Александре Ильянене, закладывавших основу современного русского автофикшена во времена, непосредственно следовавшие за бартовскими? И почему вопрос о том, что делает автофикциональный текст литературным событием, оставлен риторически подвешенным? Отчего бы не ответить на этот вопрос по существу — констатировав, что литературным событием его делает ровно то же самое, что и любой другой литературный текст: новизна героев, проработанность композиции, индивидуальность языка и все прочие уровни организации произведения?
А Аристотель, которым коллега Куприянов внезапно решил крыть как козырем, — конечно, был голова. Здорово, что у него теперь на Руси одним читателем и почитателем больше, — а уж переименование журнала «Горький» в журнал «Аристотель» я бы вообще горячо приветствовал. Но дело в том, что Аристотель заложил в западной цивилизации основы нормативной, прескриптивной поэтики: вот вам, уважаемые творцы, предустановленные правила игры — и дерзайте в отведённых для вас рамках. То есть «Поэтика» Аристотеля не столько описывает то, как обстояли дела две с половиной тысячи лет назад (вот был бы фокус, если б они по сю пору продолжали обстоять так же!), сколько инструктирует, как всё должно работать на веки вечные. Из сегодняшнего дня мы знаем, что таким способом может работать только религия: в рациональной картине мира заявления типа «поэзия больше говорит об общем, история — о единичном» фальсифицируются примерами (сколь угодно изобильными за две-то с половиной тыщи лет) поэтов, говорящих о единичном (это, понятно, ровно вся лирика, кроме религиозно-философской), и историков, говорящих об общем. В принципе религия аристотелианства, может, и не повредила бы нам (а что, конфуцианство пошло же Китаю на пользу). Но манифесты нового культа, ей-богу, пишутся не так.
Ну и действительно, с предметом сложно — начиная уже со вводного тезиса о том, что вступить в эту дискуссию можно «по праву читателя», которое будто бы даёт «начальная школа, которая есть за плечами большинства жителей Земли». Вообще-то начальная школа даёт своим выпускникам не право читателя, а способность складывать буквы в слова; подавляющее большинство овладевших этой способностью своё «право читателя» востребуют преимущественно при чтении магазинных ценников, так что для беседы о судьбах литературного искусства явно необходимо что-то другое. Вообще когда читателя начинают защищать — всегда впору насторожиться, поскольку защищали его, на нашей памяти, примерно от всего: и от романтизма, и от реализма, и от модернизма, и от постмодернизма, ну давайте теперь от документализма и автофикшена позащищаем, от него (читателя) не убудет.
В части собственно обличения — понятно, что не будет работать инвектива, не задевающая никого конкретно. В тексте о вреде автофикшена названы ровно три автора автофикшена — Лидия Гинзбург, Эдуард Лимонов и Оксана Васякина, — однако они как раз хорошие. Но тогда, возможно, проблема не в автофикшене, а в том, что плохие писатели вообще хуже хороших. Потому что если просто кто попало начинает работать в модном тренде, то это утомляет, конечно, но сам по себе тренд ни в чём не виноват.
Аналитическая же часть выступления Куприянова поражает какой-то необычайной лёгкостью мыслей. От Ролана Барта со «Смертью автора» (1967) непосредственно перебрасывается мостик к сегодняшнему «поколению снежинок», неспособному помыслить ни о ком, кроме самих себя. Вообще-то это расстояние ни много ни мало в полвека: чего только не случилось в литературе за это время. В том числе в автофикшене. В том числе в русском. Почему автофикшен — это непременно литература с доминирующей функцией утешения? Много ли утешительного в Евгении Харитонове, Леоне Богданове или Александре Ильянене, закладывавших основу современного русского автофикшена во времена, непосредственно следовавшие за бартовскими? И почему вопрос о том, что делает автофикциональный текст литературным событием, оставлен риторически подвешенным? Отчего бы не ответить на этот вопрос по существу — констатировав, что литературным событием его делает ровно то же самое, что и любой другой литературный текст: новизна героев, проработанность композиции, индивидуальность языка и все прочие уровни организации произведения?
А Аристотель, которым коллега Куприянов внезапно решил крыть как козырем, — конечно, был голова. Здорово, что у него теперь на Руси одним читателем и почитателем больше, — а уж переименование журнала «Горький» в журнал «Аристотель» я бы вообще горячо приветствовал. Но дело в том, что Аристотель заложил в западной цивилизации основы нормативной, прескриптивной поэтики: вот вам, уважаемые творцы, предустановленные правила игры — и дерзайте в отведённых для вас рамках. То есть «Поэтика» Аристотеля не столько описывает то, как обстояли дела две с половиной тысячи лет назад (вот был бы фокус, если б они по сю пору продолжали обстоять так же!), сколько инструктирует, как всё должно работать на веки вечные. Из сегодняшнего дня мы знаем, что таким способом может работать только религия: в рациональной картине мира заявления типа «поэзия больше говорит об общем, история — о единичном» фальсифицируются примерами (сколь угодно изобильными за две-то с половиной тыщи лет) поэтов, говорящих о единичном (это, понятно, ровно вся лирика, кроме религиозно-философской), и историков, говорящих об общем. В принципе религия аристотелианства, может, и не повредила бы нам (а что, конфуцианство пошло же Китаю на пользу). Но манифесты нового культа, ей-богу, пишутся не так.
