![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminЩетников начал с переводов – и так увлекся сам и увлек публику, что до стихов дело дошло уже под самый занавес. Читал он трех своих главных авторов: Борхеса, Неруду и Сесара Вальехо (Борхеса в наименьшем объеме как наиболее опубликованного), изредка сопровождая чтение яркими комментариями. Запомнился, в частности, длинный и превосходный текст Неруды, посвященный памяти поэта Хименеса (не всем известного испанского, а никому не ведомого чилийского), с рефреном в конце каждой коротенькой строфы "Ты пролетаешь" (типа тенью над городом). Вообще чужая увлеченность всегда радует.
Самое интересное, однако, началось потом, когда Фаина Ионтелевна Гримберг, по обыкновению, стала задавать вопросы. Собственно, спрашивала она о том, о чем ничего мало-мальски конструктивного ответить все равно невозможно: как решает переводчик Щетников проблему передачи затекстового культурно-ментального фона. Не на уровне местных реалий, а на уровне базовых ассоциативных связей и эмоциональных подразумеваний. Потому что когда – говорит Фаина Ионтелевна – у Пушкина мы читаем "Мороз и солнце, день чудесный", то для нас за этим сразу встает очень яркая картина, а переводчик имеет полное право понять и перевести эту фразу как примерно "Зима, хорошая погода", т.е. с сохранением смыслов и потерей коннотаций. Вряд ли, честно говоря, тут можно что-то сделать: если у читателя нет предшествующего данному тексту представления о русском культурном космосе, о, если угодно, национальном мифе (включающем в себя не только "белую березу под моим окном" и "мороз и солнце", но и"бедные селенья + скудную природу" или "куст, особенно рябину"), – то никак такого постороннего читателя не зажечь.
Однако Щетников повелся и в ответ произнес пламенную речь об отличии своей переводческой работы от работы коллег (назывались имена Бориса Дубина и Анатолия Гелескула). Пафос речи сводился к тому, что мастера традиционной переводческой школы "заглаживают" автора, оттачивают переводной текст до блеска и гладкости, доводят до некоторого идеального состояния – тогда как оригинал, вполне возможно, прекрасен именно своей шероховатостью и угловатостью. Он же, Щетников, переводит по артикуляционной интуиции, ему нужно, чтобы получающийся текст был хорош, "вкусен", во рту, при произнесении, а не на слух. И в этом Щетников видит перекличку своего переводческого опыта со своим опытом поэтическим (что не лишено смысла, если учесть, что собственные стихи Щетникова в известной мере исходят из "лианозовской школы").
После этого прозвучал еще один, последний на вечере переводной текст, – стихотворение Борхеса "Праведники", в котором дается типично борхесовская таксономия праведников: те, кто гладит кошку, те, кто боготворят Стивенсона, те, что предпочитает, чтобы прав оказался другой, – все они по-своему спасают Землю. И тут у Борхеса явная анафора через весь текст: "Те, кто..." – а в переводе в половине случаев вместо этого причастные обороты. Потому что, говорит Щетников, именно так мне показалось естественнее – на уровне голосовых связок – сказать по-русски. Тут уж мы с Эдуардом Ароновичем Шульманом и не выдержали: естественней по-русски – это, конечно, замечательно, но если автор в оригинале строит анафорическую конструкцию, то стремится при этом, похоже, не к естественности, а совсем напротив... Щетников на мгновение задумался – и предложил тему закрыть, что и было сделано, потому что иначе не хватило бы времени на его собственные стихи из последней книги "Харрабат", еще более "лианозовской", чем прежние.
В кулуарах распространялся очередной номер издаваемого Щетниковым в Новосибирске журнала "Kto zdes'?" с текстами новосибирских, понятно, авторов, но сверх того – со стихами Драгомощенко (в т.ч. многими читанными в "Билингве" на Фестивале Премии Андрея Белого), переводами Василия Бетаки из Дерека Уолкотта и другими занимательными вещами. Публика была немногочисленна, в ней мелькнул, среди прочих, Андрей Родионов, которому я сообщил, что за последнее время разные лица несколько раз пытались разжиться у меня его координатами. Да, сказал поэт Родионов, и другие мои знакомые тоже удивляются. А чего ж, говорю, удивляться, – журналисты разыскивают, устроители литературных акций. Может, им не телефон, так электронный адрес давать, пусть пишут? Родионов подумал с минуту и сказал: "Ну их на хуй. Ничего не надо".
Самое интересное, однако, началось потом, когда Фаина Ионтелевна Гримберг, по обыкновению, стала задавать вопросы. Собственно, спрашивала она о том, о чем ничего мало-мальски конструктивного ответить все равно невозможно: как решает переводчик Щетников проблему передачи затекстового культурно-ментального фона. Не на уровне местных реалий, а на уровне базовых ассоциативных связей и эмоциональных подразумеваний. Потому что когда – говорит Фаина Ионтелевна – у Пушкина мы читаем "Мороз и солнце, день чудесный", то для нас за этим сразу встает очень яркая картина, а переводчик имеет полное право понять и перевести эту фразу как примерно "Зима, хорошая погода", т.е. с сохранением смыслов и потерей коннотаций. Вряд ли, честно говоря, тут можно что-то сделать: если у читателя нет предшествующего данному тексту представления о русском культурном космосе, о, если угодно, национальном мифе (включающем в себя не только "белую березу под моим окном" и "мороз и солнце", но и"бедные селенья + скудную природу" или "куст, особенно рябину"), – то никак такого постороннего читателя не зажечь.
Однако Щетников повелся и в ответ произнес пламенную речь об отличии своей переводческой работы от работы коллег (назывались имена Бориса Дубина и Анатолия Гелескула). Пафос речи сводился к тому, что мастера традиционной переводческой школы "заглаживают" автора, оттачивают переводной текст до блеска и гладкости, доводят до некоторого идеального состояния – тогда как оригинал, вполне возможно, прекрасен именно своей шероховатостью и угловатостью. Он же, Щетников, переводит по артикуляционной интуиции, ему нужно, чтобы получающийся текст был хорош, "вкусен", во рту, при произнесении, а не на слух. И в этом Щетников видит перекличку своего переводческого опыта со своим опытом поэтическим (что не лишено смысла, если учесть, что собственные стихи Щетникова в известной мере исходят из "лианозовской школы").
После этого прозвучал еще один, последний на вечере переводной текст, – стихотворение Борхеса "Праведники", в котором дается типично борхесовская таксономия праведников: те, кто гладит кошку, те, кто боготворят Стивенсона, те, что предпочитает, чтобы прав оказался другой, – все они по-своему спасают Землю. И тут у Борхеса явная анафора через весь текст: "Те, кто..." – а в переводе в половине случаев вместо этого причастные обороты. Потому что, говорит Щетников, именно так мне показалось естественнее – на уровне голосовых связок – сказать по-русски. Тут уж мы с Эдуардом Ароновичем Шульманом и не выдержали: естественней по-русски – это, конечно, замечательно, но если автор в оригинале строит анафорическую конструкцию, то стремится при этом, похоже, не к естественности, а совсем напротив... Щетников на мгновение задумался – и предложил тему закрыть, что и было сделано, потому что иначе не хватило бы времени на его собственные стихи из последней книги "Харрабат", еще более "лианозовской", чем прежние.
В кулуарах распространялся очередной номер издаваемого Щетниковым в Новосибирске журнала "Kto zdes'?" с текстами новосибирских, понятно, авторов, но сверх того – со стихами Драгомощенко (в т.ч. многими читанными в "Билингве" на Фестивале Премии Андрея Белого), переводами Василия Бетаки из Дерека Уолкотта и другими занимательными вещами. Публика была немногочисленна, в ней мелькнул, среди прочих, Андрей Родионов, которому я сообщил, что за последнее время разные лица несколько раз пытались разжиться у меня его координатами. Да, сказал поэт Родионов, и другие мои знакомые тоже удивляются. А чего ж, говорю, удивляться, – журналисты разыскивают, устроители литературных акций. Может, им не телефон, так электронный адрес давать, пусть пишут? Родионов подумал с минуту и сказал: "Ну их на хуй. Ничего не надо".
