![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Мое самое любимое стихотворение Михаила Сухотина содержит такие строчки, в частности:
ВГБИЛ. О ВГБИЛе мне нечего сказать.
Но ведь ВГБИЛ была, и я во ВГБИЛе был,
был и сплыл, а чему быть, тому не миновать.
Бытие. О бытии мне нечего сказать.
В принципе, и тут такая же история. Но придется.
По приглашению Чешского посольства в Россию приехали три чешских писателя – вероятно, вполне известных и почтенных. Им захотели устроить встречу с русскими писателями – тоже хорошо. В качестве писателей позвали Леонида Костюкова, Виталия Пуханова и меня – и вовсе приятно. Несколько хуже то, что мы этих чешских писателей ни строчки в глаза не видели, да и они о нас никакого представления не имели, так что не очень понятно было, что и как мы должны обсуждать. Но главная беда была в том, что за тот же стол явились еще какие-то абстрактные люди, явно считающие себя полноправными участниками беседы. Один достойный старец произнес пламенную речь о том, что в Чехии капиталисты выгоняют на улицу людей и даже библиотеки, а потом долго допытывался, платят ли в Чехии престарелым писателям пенсию. Другой прекрасный человек, представившийся как художник, учившийся в одном классе с Олегом Целковым, убеждал чешских гостей, что главное в литературе – талант и что время всех расставит на свои места. Так что любая попытка серьезного разговора (и так еле-еле возможного ввиду полного отсутствия общей проблемно-тематической базы) немедленно гасилась гласом народа, от чего всегда спокойный Леня пришел к концу акции в заметное бешенство.
Собственно по поводу литературы сказано было вообще не так много. Писательница Ива Пекаркова пожаловалась, что в чешской литературе большие проблемы с сюжетами: непонятно, о чем писать. Я, разумеется, ей ответил в том смысле, что вот поэтому-то наиболее интересная русская проза от сюжета как основы текста отказывается и делает акцент на другом (в частности – на самораскрытии личности, на лирике и психологизме). Костюков возражал мне, что в идеале сюжет возникает как иероглиф личностного самораскрытия, его квинтэссенция, – но это для двуязычной беседы незнакомых друг с другом авторов было слишком сложно. Пекаркова же ответила про другое: что писательский труд – это компромисс, и если бы она писала то, что хочет, и так, как хочет, то никто бы не стал это печатать. Поэтому, например, свою первую книгу, самую авторефлексивную, самую исповедальную, она даже не предлагала издателям, будучи уверена, что это никого не заинтересует. "Но это хорошая книга?" – спросил я. "Ужасная!" – ответила писательница Пекаркова, и оказалось, что по-чешски это означает "прекрасная".
ВГБИЛ. О ВГБИЛе мне нечего сказать.
Но ведь ВГБИЛ была, и я во ВГБИЛе был,
был и сплыл, а чему быть, тому не миновать.
Бытие. О бытии мне нечего сказать.
В принципе, и тут такая же история. Но придется.
По приглашению Чешского посольства в Россию приехали три чешских писателя – вероятно, вполне известных и почтенных. Им захотели устроить встречу с русскими писателями – тоже хорошо. В качестве писателей позвали Леонида Костюкова, Виталия Пуханова и меня – и вовсе приятно. Несколько хуже то, что мы этих чешских писателей ни строчки в глаза не видели, да и они о нас никакого представления не имели, так что не очень понятно было, что и как мы должны обсуждать. Но главная беда была в том, что за тот же стол явились еще какие-то абстрактные люди, явно считающие себя полноправными участниками беседы. Один достойный старец произнес пламенную речь о том, что в Чехии капиталисты выгоняют на улицу людей и даже библиотеки, а потом долго допытывался, платят ли в Чехии престарелым писателям пенсию. Другой прекрасный человек, представившийся как художник, учившийся в одном классе с Олегом Целковым, убеждал чешских гостей, что главное в литературе – талант и что время всех расставит на свои места. Так что любая попытка серьезного разговора (и так еле-еле возможного ввиду полного отсутствия общей проблемно-тематической базы) немедленно гасилась гласом народа, от чего всегда спокойный Леня пришел к концу акции в заметное бешенство.
Собственно по поводу литературы сказано было вообще не так много. Писательница Ива Пекаркова пожаловалась, что в чешской литературе большие проблемы с сюжетами: непонятно, о чем писать. Я, разумеется, ей ответил в том смысле, что вот поэтому-то наиболее интересная русская проза от сюжета как основы текста отказывается и делает акцент на другом (в частности – на самораскрытии личности, на лирике и психологизме). Костюков возражал мне, что в идеале сюжет возникает как иероглиф личностного самораскрытия, его квинтэссенция, – но это для двуязычной беседы незнакомых друг с другом авторов было слишком сложно. Пекаркова же ответила про другое: что писательский труд – это компромисс, и если бы она писала то, что хочет, и так, как хочет, то никто бы не стал это печатать. Поэтому, например, свою первую книгу, самую авторефлексивную, самую исповедальную, она даже не предлагала издателям, будучи уверена, что это никого не заинтересует. "Но это хорошая книга?" – спросил я. "Ужасная!" – ответила писательница Пекаркова, и оказалось, что по-чешски это означает "прекрасная".
