![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dkuzminПрисуждение премии «НОС» за 1973 год прошло вчера в Политехническом музее при умеренно (впрочем, примерно настолько же, насколько при её же присуждении за 2010 год) заполненном зале. Писательская общественность, в целом, продемонстрировала равнодушие к сюжету: действующих литераторов в зале можно было пересчитать по пальцам (Андрей Левкин — и то непонятно, не в ипостаси ли публициста, — Марина Бородицкая и едва ли не всё) — правда, был изрядно представлен кураторский цех (Юрий Цветков, Елена Пахомова, Татьяна Тихонова, Андрей Коровин). Марк Липовецкий не стал ради этого случая лететь с другого континента и присутствовал через скайп на большом экране, что создавало слегка сюрреалистический эффект (коллега-эксперт Константин Мильчин ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
milkost назвал это «прямой связью с орбитальной станцией “Мир”»), особенно благодаря несколько искажающей пропорции слишком близкой постановке видеокамеры.
Члены жюри коротко высказывали profession de foi и называли каждый по два текста для внесения в шорт-лист. Наиболее выразительную речь произнёс Липовецкий — о том, что в прозе советского времени ему наиболее симпатична трикстерская линия (идущая от «Хулио Хуренито» Эренбурга), в ней есть энергия сопротивления, и хотя сейчас эта линия угасла (потому, что те социально-психологические типы, из которых мог рекрутироваться такой персонаж, в новейшее время вошли в состав новых политических и экономических элит), но какой-то дремлющий потенциал для будущего возрождения у неё есть; в качестве трикстерских текстов Липовецкий выдвинул в финал «Москву–Петушки» и «Прогулки с Пушкиным» (в некотором, на мой взгляд, противоречии с вышесказанным, п.что Пушкин с Веничкой в качестве участников новейшей политической и экономической элиты выглядели бы странно); с учётом присутствия в списке «Пикника на обочине» я особо спросил у Липовецкого, чем трикстер отличается от сталкера, на что тот ответил, что сталкер, в отличие от трикстера, знает истину (думаю, что это не так). И размышления Елены Фанайловой о том, что она выбирает в этом списке авторов, чей личный опыт как бы отменяет предыдущие писательские умения, и соображения Кирилла Кобрина о том, что длинный список распадается на литературу мэйнстрима и литературу андеграунда, причём вовсе не по факту печатности-непечатности в советское время, были совершенно справедливыми, но не могли вести к выделению лишь двух имён, так что итоговый выбор оказывался очевидно субъективным (в чём пятый член жюри, Владислав Толстов, явным образом и сознался, отказавшись от общих деклараций вовсе). Более всех моё воображение поразил председатель жюри социолог Алексей Левинсон, заявивший, что обсуждаемые книги отказывались описывать окружающую эпоху застоя и потому создавали для читателей альтернативное пространство, в котором можно было жить и дышать, — такая эскапистская интерпретация, прямо скажем, мало к чему из представленных произведений подходит (впрочем, из того, что в онлайн-голосовании однозначным лидером была развесёлая книжка Искандера «Сандро из Чегема», можно сделать вывод, что желающих понимать литературу в этом эскапистском ключе достаточно много). В итоге поданные членами жюри голосы несколько размазались по списку, и шорт-лист по версии жюри (тексты, набравшие больше одного голоса) составился всего из трёх названий: «Москва–Петушки», «Прогулки с Пушкиным» и «Колымские рассказы» Варлама Шаламова.
В отличие от обычного регламента премии «НОС», в этом полуигровом варианте трое экспертов определяли свой отдельный шорт-лист. Мера совпадения взглядов у нас с Константином Мильчиным и Николаем Александровым оказалась на этой стадии достаточно велика, и из названных больше одного раза текстов составилась пятёрка: «Москва–Петушки», «Колымские рассказы», «Школа для дураков», «Пикник на обочине» и проза Евгения Харитонова. Я при этом произнёс самый длинный спич о том, что вот эта литература — она несоветская по своему менталитету, потому что у автора нет готовых ответов на вопросы бытия, в его распоряжении только опыт самопознания и язык, осознанный как инструмент самопознания.
Дальше были реплики из зала (наиболее занятная — историка Николая Копосова о том, что 1973 год — рубеж очень даже не случайный, потому что в этом году мировой бензиновый кризис, посадивший в итоге СССР на нефтяную «иглу», и начавшаяся мировая известность «Архипелага ГУЛаг» положили конец проектам будущего) и голосование собравшейся публики. С голосованием этим вышла техническая проблема, потому что имеющиеся в Политехническом приборы электронного голосования рассчитаны на выбор из десяти позиций максимум — так что длинный список пришлось разбить на две половины, по каждой из которых публика голосовала отдельно, то есть у зрителей было по два голоса, но отдать их можно было не в любой комбинации (по одному за текст из первой половины списка и из второй). По-хорошему надо было бы сделать второй тур. Однако и без того результаты оказались вполне убедительные: «Колымские рассказы» — 43 голоса, «Москва–Петушки» — 37, «Пикник на обочине» — 32 и дальше отрыв в 12 голосов от следующей позиции (на взгляд в зале было человек 120-130, мне кажется).
Финальное голосование экспертов и жюри было несколько скомканным, все уже устали, шёл третий час акции. Сперва объявили результат эксперты — тут всё было предсказуемо: двумя голосами против моего одного первое место получил Венедикт Ерофеев (при всей любви к которому я считаю «Школу для дураков» произведением и более важным, и более совершенным). Жюри, как уже сообщалось, должно было голосовать тайно, бросая карточки с названием произведения в шляпу, снятую с бродившего по Политехническому костюмированного Носа. Проблема была в том, что Марк Липовецкий не мог бросить карточку через скайп — поэтому для соблюдения тайны голосования ему отключили трансляцию звука в зал и вывели его голос в барахлящий наушник, переданный председателю жюри, неоднократно повторившему: «Марк, ты меня слышишь? Это Левинсон» (коллега-эксперт Константин Мильчинmilkost назвал это одномоментным перемещением в пространство романа писателя Фадеева «Разгром»). В итоге Ерофеев получил у жюри один голос, Синявский и Шаламов по два. По регламенту при равенстве голосов председатель жюри имеет право дополнительного голоса, которым Левинсон и воспользовался, произнеся загадочную формулу: «Хочу Шаламова, голосую за Синявского». Последовал фуршет.
При всей условности подобных выборов (смешно полагать, что преимущество Синявского перед Шаламовым или Ерофеева перед Соколовым можно выявить таким способом) и при некоторой произвольности состава участников голосования (хотя это, может быть, в определённом смысле и плюс) акция дала, на мой взгляд, два важных результата. Во-первых, при длинном списке, составленном на паритетных началах из текстов печатавшихся и не печатавшихся в СССР, ни в одном из двух коротких списков ни одного советского подцензурного произведения не оказалось (за единственным исключением «Пикника на обочине» Стругацких, который в некотором специфическом смысле к советской художественной прозе также не относится). Во-вторых, во всех без исключения голосованиях — и у жюри, и у экспертов, и у зрителей, и даже в Интернете — Варлам Шаламов занимает радикально более высокие позиции, чем Солженицын, что, по моим понятиям, полностью соответствует и литературной, и человеческой справедливости.
milkost назвал это «прямой связью с орбитальной станцией “Мир”»), особенно благодаря несколько искажающей пропорции слишком близкой постановке видеокамеры.Члены жюри коротко высказывали profession de foi и называли каждый по два текста для внесения в шорт-лист. Наиболее выразительную речь произнёс Липовецкий — о том, что в прозе советского времени ему наиболее симпатична трикстерская линия (идущая от «Хулио Хуренито» Эренбурга), в ней есть энергия сопротивления, и хотя сейчас эта линия угасла (потому, что те социально-психологические типы, из которых мог рекрутироваться такой персонаж, в новейшее время вошли в состав новых политических и экономических элит), но какой-то дремлющий потенциал для будущего возрождения у неё есть; в качестве трикстерских текстов Липовецкий выдвинул в финал «Москву–Петушки» и «Прогулки с Пушкиным» (в некотором, на мой взгляд, противоречии с вышесказанным, п.что Пушкин с Веничкой в качестве участников новейшей политической и экономической элиты выглядели бы странно); с учётом присутствия в списке «Пикника на обочине» я особо спросил у Липовецкого, чем трикстер отличается от сталкера, на что тот ответил, что сталкер, в отличие от трикстера, знает истину (думаю, что это не так). И размышления Елены Фанайловой о том, что она выбирает в этом списке авторов, чей личный опыт как бы отменяет предыдущие писательские умения, и соображения Кирилла Кобрина о том, что длинный список распадается на литературу мэйнстрима и литературу андеграунда, причём вовсе не по факту печатности-непечатности в советское время, были совершенно справедливыми, но не могли вести к выделению лишь двух имён, так что итоговый выбор оказывался очевидно субъективным (в чём пятый член жюри, Владислав Толстов, явным образом и сознался, отказавшись от общих деклараций вовсе). Более всех моё воображение поразил председатель жюри социолог Алексей Левинсон, заявивший, что обсуждаемые книги отказывались описывать окружающую эпоху застоя и потому создавали для читателей альтернативное пространство, в котором можно было жить и дышать, — такая эскапистская интерпретация, прямо скажем, мало к чему из представленных произведений подходит (впрочем, из того, что в онлайн-голосовании однозначным лидером была развесёлая книжка Искандера «Сандро из Чегема», можно сделать вывод, что желающих понимать литературу в этом эскапистском ключе достаточно много). В итоге поданные членами жюри голосы несколько размазались по списку, и шорт-лист по версии жюри (тексты, набравшие больше одного голоса) составился всего из трёх названий: «Москва–Петушки», «Прогулки с Пушкиным» и «Колымские рассказы» Варлама Шаламова.
В отличие от обычного регламента премии «НОС», в этом полуигровом варианте трое экспертов определяли свой отдельный шорт-лист. Мера совпадения взглядов у нас с Константином Мильчиным и Николаем Александровым оказалась на этой стадии достаточно велика, и из названных больше одного раза текстов составилась пятёрка: «Москва–Петушки», «Колымские рассказы», «Школа для дураков», «Пикник на обочине» и проза Евгения Харитонова. Я при этом произнёс самый длинный спич о том, что вот эта литература — она несоветская по своему менталитету, потому что у автора нет готовых ответов на вопросы бытия, в его распоряжении только опыт самопознания и язык, осознанный как инструмент самопознания.
Дальше были реплики из зала (наиболее занятная — историка Николая Копосова о том, что 1973 год — рубеж очень даже не случайный, потому что в этом году мировой бензиновый кризис, посадивший в итоге СССР на нефтяную «иглу», и начавшаяся мировая известность «Архипелага ГУЛаг» положили конец проектам будущего) и голосование собравшейся публики. С голосованием этим вышла техническая проблема, потому что имеющиеся в Политехническом приборы электронного голосования рассчитаны на выбор из десяти позиций максимум — так что длинный список пришлось разбить на две половины, по каждой из которых публика голосовала отдельно, то есть у зрителей было по два голоса, но отдать их можно было не в любой комбинации (по одному за текст из первой половины списка и из второй). По-хорошему надо было бы сделать второй тур. Однако и без того результаты оказались вполне убедительные: «Колымские рассказы» — 43 голоса, «Москва–Петушки» — 37, «Пикник на обочине» — 32 и дальше отрыв в 12 голосов от следующей позиции (на взгляд в зале было человек 120-130, мне кажется).
Финальное голосование экспертов и жюри было несколько скомканным, все уже устали, шёл третий час акции. Сперва объявили результат эксперты — тут всё было предсказуемо: двумя голосами против моего одного первое место получил Венедикт Ерофеев (при всей любви к которому я считаю «Школу для дураков» произведением и более важным, и более совершенным). Жюри, как уже сообщалось, должно было голосовать тайно, бросая карточки с названием произведения в шляпу, снятую с бродившего по Политехническому костюмированного Носа. Проблема была в том, что Марк Липовецкий не мог бросить карточку через скайп — поэтому для соблюдения тайны голосования ему отключили трансляцию звука в зал и вывели его голос в барахлящий наушник, переданный председателю жюри, неоднократно повторившему: «Марк, ты меня слышишь? Это Левинсон» (коллега-эксперт Константин Мильчин
milkost назвал это одномоментным перемещением в пространство романа писателя Фадеева «Разгром»). В итоге Ерофеев получил у жюри один голос, Синявский и Шаламов по два. По регламенту при равенстве голосов председатель жюри имеет право дополнительного голоса, которым Левинсон и воспользовался, произнеся загадочную формулу: «Хочу Шаламова, голосую за Синявского». Последовал фуршет.При всей условности подобных выборов (смешно полагать, что преимущество Синявского перед Шаламовым или Ерофеева перед Соколовым можно выявить таким способом) и при некоторой произвольности состава участников голосования (хотя это, может быть, в определённом смысле и плюс) акция дала, на мой взгляд, два важных результата. Во-первых, при длинном списке, составленном на паритетных началах из текстов печатавшихся и не печатавшихся в СССР, ни в одном из двух коротких списков ни одного советского подцензурного произведения не оказалось (за единственным исключением «Пикника на обочине» Стругацких, который в некотором специфическом смысле к советской художественной прозе также не относится). Во-вторых, во всех без исключения голосованиях — и у жюри, и у экспертов, и у зрителей, и даже в Интернете — Варлам Шаламов занимает радикально более высокие позиции, чем Солженицын, что, по моим понятиям, полностью соответствует и литературной, и человеческой справедливости.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-03-26 02:36 pm (UTC)offtop
Date: 2011-03-26 05:11 pm (UTC)Re: offtop
Date: 2011-03-26 06:34 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 06:57 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 07:06 pm (UTC)Я бы понял выбор между Стругацкими, Ерофеевым, Соколовым, Искандером и - пусть уж, хотя также некорректно по другим обстоятельствам - Харитоновым. Между Синявским и Набоковым, в конце концов.
В целом список производит, разумеется, сильное впечатление. Но итог - вопиющий антиисторический и не менее впечатляющий идиотизм. Что с Терцем, что с Искандером. Что с шедевром Ерофеева. (Впрочем, и первые два - хороши, и очень.)
Потому что задача ложная. Прохоровой нужен балаган, так было всегда. Он удался, и вполне. Но мне печально, что пиар окончательно подмял под себя смысл. И с вашей помощью.
no subject
Date: 2011-03-26 07:23 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 07:25 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 07:45 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 08:12 pm (UTC)Роман может быть сопоставлен с книгой рассказов в одном шорт-листе. И фикшн с нонф.
Но Архипелаг (главное, вопиющее недоразумение списка) - не роман. И не нонфикшн. Это отдельный текст в истории русской прозы ХХ века. Отдельная глава. В каком-то смысле текст, несравнимый ни с какой книгой в этом веке. Ни по поэтике, ни по социокультурному значению. В поэтике не может быть чемпионов, но в плане общественного резонанса - "Солженицын чемпион". Т.е. ГУЛАГ - несопоставим ни с одним русским текстом ХХ века, а мб и вообще, - по тем геополитическим в итоге последствиям, которые этот текст вызвал. И если брать этот критерий - возможный в премиальной логике, особенно ретроспективной - лауреат, конечно, непререкаемо - Солженицын.
Но, ОК, этот критерий не единственный. Беря за основу эстетику, мы увидим, что никакая вменяемая, пусть даже гипотетическая, премия не могла бы объединить - тут пара просится сама собою - Аксенова и Харитонова, чье коренное различие так блестяще описал один из фигурантов в проницательнейшем письме другому.
Корректно, осмысленно работать с предложенным списком можно, лишь разделив тексты, его составляющие, хотя бы на две группы: собственно прозы и "гуманитарных исследований". Набоков и Синявский составили бы вторую группу. (Хотя каким боком АНГЛИЙСКАЯ книга Набокова проникла в шорт-лист русской прозы?! Вопрос о официальной и неофициальной культуре вообще выносим для простоты за скобки.)
Но и в "прозе" эстетические границы оказываются раздвинуты беспредельно для ОДНОЙ премии, т.е. выдают ее вкусовую невменяемость. Шукшин и Холин, Харитонов и Стругацкие - в одну телегу впрячь не можно...
Т.е. можно всё - было бы желание. У организаторов желание было, хотелось, чтоб было живо и весело, хотелось извечного НЛОшного капустника. А вы повелись.
no subject
Date: 2011-03-26 08:31 pm (UTC)Набоков с этой конкретной книгой тут, в самом деле, абсолютно ни при чём, но это не делает погоды. Синявский в качестве non-fiction уместен в подобном списке не в меньшей степени, чем в шорт-листах ПАБ Кобрин/Лебедев, Барзах и Нарский (поскольку важен не только, а порой и не столько предмет речи, сколько стиль и позиция говорящего).
Что касается эстетических границ, то не надо смешивать разные стадии и механизмы. Когда ПАБ сама формирует шорт-лист и потом из него выбирает лауреата — она может с порога заявить о том, что работает не с целым литературным полем, а с известным его сегментом. НОС, вообще говоря, работает по системе внешних номинаторов, поэтому в лонг-листе НОСа (текущем, а не ретроспективном) может оказаться (и оказывается) практически что угодно. В том числе и то, чему там не место, но это другая история. В этом ретророзыгрыше лонг-лист был смоделирован как результат подобной же процедуры (хотя и без совершенного радикализма, то есть никто не полез выяснять, чем в этом году осчастливили человечество Белов и Бондарев). Продуктом работы жюри и экспертов от их собственного лица являются уже шорт-листы — из которых всё то, что тебя так смущает, от Аксёнова до Шукшина, благополучно и вылетело. И ровно в этом и состоит позитивный результат.
no subject
Date: 2011-03-26 08:57 pm (UTC)Я понимаю, что ты не в восторге от Солженицына, но не понимаю, зачем теперь пытаться воздать должное Шаламову, сталкивая с помощью нелепого премиального механизма одну великую книгу - с другой. (Мой вопрос о корректности сравнения рассказов и Архипелага повис в воздухе.)
Про Набокова ты, слава Богу, не споришь. А против включения Синявского, пусть даже в нонфикшн, я и не возражал.
Возражал я, и возражаю - против того, что ты называешь "системой" НОСа. Я этой системе вижу не систему, а бессистемность и балаган. И меня вовсе не смущают Шукшин и Аксенов, как ты отчего-то подумал, а, если угодно, именно то, что они вылетели - чтобы освободить зачем-то место совершенно параллельному им Синявскому. То, что ты именуешь "позитивным результатом" - есть, с моей точки зрения, торжество близорукости и непонимания разноприродности литературы в исторической перспективе.
Просто вы пытаетесь экстраполировать нынешние эстетические расклады и личностные предпочтения (мне всегда была смешна эмоциональная критика Солженицына, как была бы смешна критика Толстого) на исторический процесс, а я отказываю этому занятию в легитимности.
(Да если б и не отказывал - результат плачевен: выходит, что "Прогулки с Пушкиным" есть лидер 1973 года из сегодняшнего дня? В присутствии Архипелага, Шаламова, Ерофеева, Саши Соколова и Харитонова? Позор.)
no subject
Date: 2011-03-26 09:26 pm (UTC)И напрасно ты отказываешь в легитимности экстраполяциям. Потому что историческая реконструкция — не единственно правильный и возможный подход к истории литературы. Исторически — мы жили в ситуации двух почти независимых друг от друга литературных процессов, в каждом была своя логика, своя система ценностей, свои лидеры и т.п. Но дальше-то что? Или мы длим эту ситуацию, трактуя две песочницы как по сю пору независимые друг от друга, или мы пытаемся из материала двух процессов реконструировать единое предлежащее сегодняшнему автору и сегодняшнему читателю пространство языков и методов письма. Я сторонник второго из этих подходов. Мне, да, интересно знать, как может выглядеть Ахмадулина на фоне Шварц и Аксёнов на фоне Харитонова. Бледно выглядят? Туда им и дорога. Выдерживают сопоставление? Очень хорошо.
И — нет, я не согласен с решением жюри, поставившего Синявского выше, чем Соколов, Харитонов и Ерофеев. И с решением экспертов, поставивших Ерофеева выше, чем Соколов. Но это никакой не позор, а нормальное несогласие между людьми, находящимися внутри одного поля. Вот если б выбрали Солженицына — был бы позор в чистом виде.
no subject
Date: 2011-03-26 09:01 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 09:28 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 09:35 pm (UTC)Если б выбрали Солженицына - это был бы ЛОГИЧНЫЙ выбор. Пусть в рамках одной логики - социокультурной. Но логики. Не шибко осмысленно, но не бестолково.
Вышло - бестолково. И то, что текст Синявского замечательный - лишь усугубляет эту бестолковость.
no subject
Date: 2011-03-26 10:39 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-27 09:15 am (UTC)Впрочем, здесь ты пускаешься в такой доисторический я бы сказал импрессионизм эпохи Михайловского, что мне затруднительно поддерживать разговор. И то, что в итоге рассуждений о премиальной логике НОСа мы пришли к Стасову-Михайловскому - очень симптоматично.
no subject
Date: 2011-03-27 10:33 am (UTC)no subject
Date: 2011-03-26 04:01 pm (UTC)