Франко-сибирские культурные связи и проблема сырных шариков

В пятницу пользовался я редкой популярностью. Сперва позвонили из ток-шоу "Культурная революция" и позвали на запись программы на тему: "Великая литература бывает только во времена великих потрясений". Намекают, значитца, деятелям культуры насчет ближайшего будущего. Потом позвонили какие-то непонятные французы, собирающиеся делать в Париже культурный фестиваль, посвященный Волге и окрестным регионам, и желающие послушать, что я им такого могу рассказать про литераторов Поволжья. К вечеру, наконец, позвонила еще какая-то телевизионная девушка с вопросом, не хочет ли кто-нибудь из литераторов в трехминутном утреннем эфире прочитать какой-нибудь текст Хармса с выражением.

В субботу, благословясь, отправился встречаться с французами в "ПирОГИ" на Большой Дмитровке. Французы устроили себе конвейер: я пришел, когда с ними прощался Слаповский, а вслед за мной пристроилась за соседним столиком ждать очереди Ксения Драгунская. Что-то они (французы) такое внимательно слушали (а уж что понимали в моих рассказах про Дениса Осокина и Дину Гатину – вообразить не берусь: к примеру, процитировал я известную курицынскую характеристику Дины – "сухопутная русалка", – переводчица же, за неимением в европейской мифологии русалок, перекрестила ее в сирену – ох, боюсь, это не совсем то же самое...). Под конец презентовали буклет предыдущего фестиваля – про Сибирь. Я полез в список участников по отделу литературы, обнаружил там полдюжины каких-то непонятных бурятских фамилий, одну даже опознал – автора очередного бесконечного переложения какого-то местного эпоса, – и посетовал, что список никуда не годится. Как, – изумились французы, – мы же консультировались с Союзом писателей! Это, сказал я, ничего не гарантирует. Но мы, – изумились французы, – консультировались не с одним Союзом писателей, а с обоими! На это я не нашелся что ответить и покинул собрание, заверив носителей острого галльского смысла в готовности к дальнейшему сотрудничеству.

Исшед из "ПирОГов", натолкнулся я первым делом на Станислава Львовского в компании молодой харьковской поэтессы Анастасии Афанасьевой, направлявшихся пить кофе и ждать Линор, и не замедлил к ним присоединиться, в результате чего мы вчетвером составили предварительный план раздела шкуры неубитого медведя (то бишь выработали предварительные соображения по организации литературной жизни после "Вавилона"), а я сверх того уяснил себе, что ресторанчик "Яма" в Столешниковом переулке – отвратительное местечко, где на предельной громкости играет меланхолическая попса, а сырные шарики, жаренные во фритюре, на вкус неотличимы от пересушенного картофельного пюре.

Вечер памяти Сапгира, 22.11., Премьера

Приурочен к 75-летию, которое было 20-го (21-го была еще конференция в РГГУ, но я туда не попал).

Проблема ведь в чем: можно очень любить ушедшего из жизни автора и очень хотеть, чтобы память о нем постоянно присутствовала в литературном пространстве. Но если вечера памяти проходят каждый год, а то и дважды в год, – то очень быстро исчерпывается не только круг выступающих, но и собственно сюжеты выступлений. Потому неудивительно, что и мемуар Константина Кедрова о том, как они с Сапгиром выпивали на Монмартре (и стоило им опрокинуть – как солнечный день сменился чуть ли не бурей), и мемуар Германа Гецевича о том, как Сапгиру и Холину за выступление в какой-то школе вместо обещанных денег дали энное количество гжельского фаянса, который они на обратном пути из этой школы били об асфальт, – по меньшей мере эти два мемуара я слышал уже по меньшей мере во второй раз. А как организовать иначе?

О Сапгире, сверх того, вспоминали Георгий Балл (в длинном лирико-мемуарном эссе) и Света Литвак, поведавшая о том, как выстрелила, типа в шутку, Сапгиру в висок из стартового пистолета, а тот возьми да и дай осечку (не могу не процитировать строчку из собственного завалящего стишка: "Я потом подумал – прикинь, а если б попали?"). Александр Левин рассказал занятную историю: как в середине 1980-х написался у него такой экспериментальный игровой текст – один, – и не знал он, что с этим текстом делать; а потом случайно попал на вечер Сапгира в домашнем салоне Натальи Осиповой и услышл в авторском исполнении "Терцихи Генриха Буфарёва" – и понял, что вполне возможно писать в такой игровой манере и дальше. И прочел из "Терцихов" знаменитую "Поездку в Колдоб". А потом вышел Иван Ахметьев и сказал: я как робот, не могу перестроиться, – и прочел "Поездку в Колдоб" еще раз. Еще Сапгира читали Литвак, Герман Лукомников, Юрий Орлицкий и аз многогрешный, а свои тексты, посвященные Холину и Сапгиру, – Владимир Тучков. Был также, как водится, композитор Евграфов, написавший много чего на тексты Сапгира (и Овсея Дриза в переводе Сапгира), – а с ним некий певец из Музыкального театра им. Станиславского и Немировича, спевший без аккомпанемента три песни, чудовищно лажая (правда, из-за стены, из ресторанчика, вовсю доносилась какая-то попсятина, так что, может, просто не привык выступать в антисанитарных условиях). В качестве бонус-трека встал хозяин заведения Алексей Сосна и тоже сообщил мемуар: как в 80-е после вечера Сапгира во французском посольстве сильно пьяный художник Плавинский закричал: "Генрих, это не поэзия, а дерьмо!" – в ответ на что Сапгир перевернул фуршетный стол.

Запомнился еще пришедший с Гецевичем мальчик с фотоаппаратом, весь вечер фотографировавший исключительно Гецевича же.