2 марта, Авторник – Марианна Гейде и Константин Бандуровский (вместе – <user site="livejournal.com"

Не берусь говорить в деталях о поэтике обоих авторов, поскольку метафизическая поэзия никогда не лежала в сфере моих непосредственных профессиональных интересов; кроме того, Марианна принадлежит к тем редким авторам, чья авторефлексия ставит стороннего аналитика в положение догоняющего (хотя рефлексия эта, в соответствии с профессиональными кондициями автора, философская, а не филологическая, и потому неизбежно рассматривающая объект со слишком большой высоты), – во всем этом можно убедиться, обратившись к замечательному эссе Гейде о собственном стихотворении из соответствующего проекта "Нового литературного обозрения". Зато сознаюсь, что слушал чтения, держа в голове излюбленный Гейде (особенно в прозе) ход – гендерную инверсию. Агрессивно-экстатическая манера Гейде резко контрастирует с бесстрастно-умиротворенным чтением Бандуровского – при том, что по текстам такого эмоционального контраста нет, стихи Бандуровского столь же жестки и напористы. Любопытно, что в последние два-три года (читай: в новом поколении) жесткость, резкость лирического высказывания ассоциируется в большей степени с работами авторов-женщин (кажется, я первый полгода назад их окрестил "рассерженными девушками", по аналогии с британскими "рассерженными молодыми людьми"?), тогда как авторам мужеска пола более свойственна определенная созерцательность. Вообще занятно неожиданное обострение гендерного вопроса в современной русской поэзии – особенно когда оно выражается во вздорной статье Кузнецовой, в которой женская поэзия понимается как дамское рукоделье: совершенно это по-евангельски, "бесы веруют и трепещут": еще и не прочитаны в соответствующих критических кругах ни Зеленина, ни Гейде, ни Маренникова, ни Мосеева, ни торившие им дорогу Горенко и Шостаковская, – а уже гонят волну.

По окончании вечера Фаина Ионтелевна Гримберг поблагодарила выступавших за наконец-то услышанную простую и понятную поэзию ("простая и понятная" на языке Фаины Ионтелевны означает примерно "нагруженная архетипами и цитатами и заставляющая расшифровывать ассоциативные ряды, привлекая для этого весь арсенал имеющихся культурных представлений"). Я же попытался о том о сем поспрашивать героев, и на вопрос о самоопределении в пространстве современного русского стиха получил от Бандуровского развернутый и вполне удивительный ответ: мы оба, сказал он, пытаемся опираться, с одной стороны, на традицию современной религиозной поэзии в лице Светланы Кековой, Ольги Седаковой и Олеси Николаевой, а с другой – на линию таких авторов, как Елена Фанайлова, Александр Анашевич, Григорий Дашевский, Михаил Гронас. К чему Марианна добавила, что знать ничего не знает и ни с кем другим себя не соотносит.

9 марта, Авторник – вечер Леонида Костюкова

Были читаны:
1) отрывки из повести "Бег по ленте Мебиуса" (предваренные признанием Костюкова, что это – чисто американская повесть, без малейших отсылок к России, чем он весьма доволен);
2) тексты песен к гипотетическому телесериалу по романа "Великая страна" (ах, какой мог бы выйти исключительный сериал!!!);
3) еще две главки из нового романа "Пасмурная земля" – продолжения "Великой страны".

Повесть, на самом деле, по отрывкам представляется побочным продуктом "Великой страны". В ней тоже фигурирует агент ФБР с не вполне человеческими возможностями, девушка ангелического рисунка и мотив безысходности, сквозящей из формально благополучных ситуаций. Что до романа, то впечатления 25.02. (насчет преимущественной памфлетности нового текста) я, пожалуй, возьму назад – а вот чем их заменить, точно не знаю. С переносом действия в наш, знакомый интерьер (хотя описываемый город Староуральск достаточно условен – но условен не так, как американские селенья "Великой страны", вполне мифологические) меняется мера ответственности автора за все происходящее. Теряется восхитительная необязательность, избыточность, щедрость "Великой страны"; за что ни возьмись – всякая деталь, всякий поворот сюжета в первую очередь поворачивается своей болезненной стороной, оказывается чреват публицистичностью. Собственно, сам Костюков, говоря о повести, признался, что повествование типа "Иван Петрович встал рано утром..." (resp. книгу Гениса "Иван Петрович умер" и другие многочисленные рассуждения на эту тему) кажется ему невозможным и ненужным, а если на место Ивана Петровича подставить какого-нибудь Майка – то дело кажется вполне естественным. Думаю, так и есть: Майк не требует с порога, чтобы с ним идентифицировались, он априори чужой, непохожий, "черный ящик", – а про Ивана Петровича мы по инерции с самого начала полагаем, что он нам в какой-то мере понятен, и это предположение мешает нам с чистого листа начать в нем разбираться. Конечно, по отрывкам судить нельзя – и когда-то, представляя в "Авторнике" "Великую страну", Костюков пошел другим путем: взял роман и стал читать его с первой фразы; может быть, оно и правильней (а может быть, свидетельствует о большей степени уверенности автора в тексте?). Не знаю, не знаю. Впрочем, вообще продолжать очень удачный текст – такое опрометчивое занятие...

Песни для сериала неподдельно хороши. Они все – такие вполне себе песни, достаточно незатейливые, чтобы функционировать по законам жанра, и в то же время всякий раз – с тонкими сдвигами по отношению к тривиальному традиционалистскому канону.

Update: В конце вечера Фаина Ионтелевна Гримберг, как водится, выступила с репликой, сказав примерно так: "Любопытно, насколько у Вас, Леонид, простая игра и насколько она мне непонятна, – прямая противоположность тому, что было на прошлом вечере". На что Костюков не ответил ничего особенного, зато неожиданно возмутился Александр Родионов – в том смысле, что слово "игра", по большому счету, для автора оскорбительно.