23.10., запись программы Вик.Ерофеева "Апокриф". Тема "Античность и мы"

Античности оказалось существенно больше, чем нас. Ерофеев, Ирина Ковалева и греческий атташе по культуре Димитрис Яламас (он же зав. кафедрой византинистики в МГУ) с наслаждением беседовали о Лосеве и о том, что одно дело — настоящая античность, а совсем другое — образ античности в культуре того или иного времени (например, античность, изобретенная немцами в XIX веке), благоразумно останавливаясь за шаг до напрашивающегося вопроса: каков же образ античности сегодня. Тему продолжила неизвестная мне дама-историк, говорившая о том, что на рубеже XVIII-XIX веков на античное влияние в русской культуре был мощный культурный запрос (государственнический, имперский), в начале XX века — другой (у элиты, в плоскости дионисийско-аполлонических разборок), — и снова вместо напрашивающегося "а что же мы?" перескоком возникала инвектива в адрес фильма "Троя", исказившего исходный сюжет. Елена Коренева объясняла, что об античности нам беспременно напоминает психоанализ (риторический вопрос: был ли у Эдипа Эдипов комплекс?). Юрий Кублановский величественно помалкивал. Священник Валентин Асмус односложно отвечал на вопросы Ерофеева (в духе: "Не думаете ли Вы, что нынешние боги могут когда-нибудь так же уйти на пенсию, как ушли на пенсию боги античности?" — "Нет, не думаю".). Из общего благолепия выбивался только композитор Владимир Мартынов, произнесший взволнованную речь о том, что от античности в мировой культуре один вред, потому что она (по понятным причинам) очень сильно смещает акценты восприятия в сторону визуального в ущерб аудиальному.

Словом, когда дело дошло до меня, то сказал я, что искусство вообще действует двумя способами: либо рассказывает человеку о нем самом, либо — о Другом. И некая часть античного искусства по-прежнему рассказывает нам о нас самих: читая у Платона эпиграмму Душу свою на губах я почувствовал, друга целуя: / Бедная, верно, пришла, чтоб перелиться в него. — мы не нуждаемся в переводе с языка давней эпохи (не считая перевода Румера с древнегреческого). Но когда античность рассказывает нам о Другом — не следует думать, что этот Другой непременно отделен от нас двумя с половиной тысячами лет. И потому недаром Олег Дарк посвятил свою "Клитемнестру" памяти чеченских террористов: и сегодня от нас рукой подать до людей, живущих ценностями рода и мыслящих себя собеседниками Рока. "Ну что вы, — сказала мне после записи милая дама-редактор, — разве могут на канале "Культура" упоминаться чеченские террористы. Нам вообще в последнее время такое вырезают, что и в голову не придет..."

Из почты сайта "Вавилон"

Уважаемый господин Кузьмин! Неужели вы не хотите, чтобы на вашем сайте было хотя бы одно хорошее произведение? Вы же позоритесь, публикуя вещи, вроде этой: <цитата из многострадальной Полины Андрукович>. Знаете, что сказал бы Лев Николаевич, прочитай он это? И как назвал бы конкретно вас? Я же даю вам возможность реабилитироваться перед литературой и хотя бы как-то загладить свою вину перед ней.

К письму приложен рассказ, начинающийся так: Сизые осенние сумерки сковали землю. С утра зарядил дождь и моросил не переставая по еще не оправившейся от первых заморозков земле, сухо шуршал в пожухшей бурой листве. В это время по дороге из В-ска в Я-ск шел рейсовый автобус. Было воскресенье, и потому пассажиров было меньше, чем обычно, — всего трое. Доктор Яков Селезнев и инженер Соколовский были пожилыми людьми, а юристу Константину Ламову едва исполнилось двадцать восемь лет.

24.10., Пироги на Никольской — Линор Горалик и Дмитрий Веденяпин в цикле "Полюса"

Организаторам надоело подбирать к выступающей паре еще и независимого ведущего, и теперь вечера открывает Юрий Цветков. Производит всякий раз сильное впечатление. В этот раз сказано было так: Наконец-то у нас настоящие полюса: Дмитрий Веденяпин традиционный автор, а Линор Горалик — авангардный. (В прошлый раз, впрочем, тоже был прекрасный пассаж: про то, что Григорий Кружков, подобно Пастернаку и Тарковскому, является одновременно поэтом и переводчиком.)

Про сам вечер почти ничего. Стихи хорошие. Впечатление разное. Может быть, пора говорить о гармонизирующей (в смысле мировосприятия) роли классической просодии (когда сколь угодно трагическое начало внутри привычной метрики прочитывается сглаженно, примирённо) — при том, что рифмованная силлабо-тоника была у обоих: просто Веденяпин держится равностопности и отчетливой строфики, а Линор варьирует и размер и строфу, так что метр теряет предсказательную функцию. Понимать ритмические свойства текста как эмблему авторского мировосприятия — давно высмеянная прямолинейность, и, однако... Трудно отделаться от мысли, что уход от метра как предписывающей (= предсказывающей) инстанции связан с мировоззренческим уходом от идеи предсказуемости и предписываемости жизни.

Ну, ясно, что это такие сумеречные генерализации, не претендующие на.