О множественности переводов

[dkuzmin]

avva открыл дискуссию (вернее, уже второй виток - после первого тут) о проблемах перевода.

Принципиально вопрос стоит так: нужно ли иметь более одного перевода того или иного текста? Если да - то зачем? И для всякого ли текста это справедливо?
Необходимость иметь более одного перевода данного текста может диктоваться двумя соображениями. Либо речь идет о том, что имеющийся перевод несовершенен или устарел. Либо речь идет об ином вИдении оригинала, новой интерпретации (по понятным причинам, это чаще происходит с переводами поэзии).
Разберем эти случаи по отдельности. В первом случае, собственно говоря, нужен не второй перевод в дополнение к первому (т.е. не отказ от "канонического перевода"), а второй взамен первого (т.е. новый канонический). Проблема возникает в силу понятий об авторском праве: первый переводчик оказывается "собственником" не только своих ошибок и недочетов, но и своих находок и удач, и последующие переводчики вынуждены от этих удач (т.е. мест, где хороший перевод неочевиден) отказываться, искать вместо них другие удачные (хотя бы даже и менее удачные) решения. В результате порой оказывается, что новый перевод удачнее далеко не во всем, в некоторых случаях старый предпочтительнее. Это подрывает концепцию канонического перевода. Тем не менее в большинстве случаев при детальном сравнении нескольких версий прозаического перевода финальное предпочтение тому или иному тексту оказывается, по моему опыту, достаточно бесспорным (мой опыт, правда, довольно специфический: я сверял с подлинником все существующие по-русски варианты переводов Сент-Экзюпери, и кончилось это тем, что заново, после двух переводов начала 60-х, перевел Courrier Sud). См. также на эту тему блистательную статью Яхниной о переводах Камю.
При ином статусе перевода в культуре можно было бы пофантазировать о совершенствовании имеющегося перевода вместо изготовления нового. Такая практика существовала в России в 40-60-е годы, но это допускалось лишь применительно к безнадежно плохим довоенным переводам весьма пространных текстов; в таком виде существует, например, основной русскоязычный корпус Дюма-отца - и переводчики, "доводившие до ума" старые тексты, жаловались на чудовищную неплодотворность подхода (исходный материал настолько плох, что ослиные уши все равно откуда-нибудь да вылезают): лучше было бы все это переводить заново, но советская власть не отпускала на это денег и времени. Случаев улучшения новыми авторами ХОРОШИХ, хотя и несовершенных переводов мне не вспоминается (хотя это, напротив, могло бы оказаться вполне разумным). Я сам один раз оказался в этой ситуации, когда в моих руках оказались два далеких от совершенства и неопубликованных перевода одного текста, выполненных начинающими авторами без особых амбиций; я сделал новый перевод с использованием всех удачных мест обоих предшественников и подписал текст тремя именами - все остались довольны.
Теперь второй вариант: разнообразие переводов как следствие различия интерпретаций. Это стандартная ситуация для переводов поэзии, поскольку перевод поэзии (особенно рифмованной и метрической) - это всегда выбор: чем пожертвовать - теми или иными нюансами смысла, гладкостью речи либо передачей тех или иных формальных особенностей оригинала (я, конечно, упрощаю, но грубая схема такова). Здесь тоже могут появляться "канонические" переводы - но это другая каноничность. Шекспировские сонеты Маршака далеко не всегда ближе других к подлиннику - но они органичнее встраиваются в национальную поэтическую традицию, чего не произошло ни с какими иными переводами ни до, ни после (ну, три сонета Пастернака как бы не в счет). Что, впрочем, не мешает многому множеству лиц переводить их заново - как правило, без ясно выраженной собственной задачи (т.е. не предлагая никакой новой интерпретации). Вообще отдельный сюжет - это перевод как средство самоутверждения переводчика: как правило, новый перевод чего-то уже известного и вполне популярного на твоем языке мыслится дилетантом как более выигрышная акция, а потому среди вторых-третьих-десятых переводов процент брака гораздо выше (относится, главным образом, к стихам, но иногда случается и в прозе: несколько лет назад вышел, например, совершенно невменяемый русский "Catcher in the Rye" - при весьма качественном "каноническом" "Над пропастью во ржи" Райт-Ковалевой; дальше названия можно не читать - а название такое: "Обрыв на краю ржаного поля детства").

Comments

[viesel.livejournal.com]

Вспомнил итальянскую шутку.
В Италии всё поют, у кого не получается - учит петь, а у кого не получается учить - учит учить.
Никогда не понимал эти публичные "дискусссии" о переводах - не на СВОЁМ наработанном и апробированном материале, а так, вообще.

[dkuzmin]

Практикам свойственно не любить теорию, потому что теория их к чему-то обязывает. Практикам перевода, в частности, свойственно не любить теорию перевода, потому что она существенно ограничивает их свободу. Думается мне, что по-настоящему квалифицированный практик - тот, у кого и с теорией все в порядке.
Между прочим, я как раз на свой опыт и ссылаюсь.

[viesel.livejournal.com]

Дима, дорогой, я не на тебя, я на Авву наезжаю ;)

[avva.livejournal.com]

Необходимость иметь более одного перевода данного текста может диктоваться двумя соображениями. Либо речь идет о том, что имеющийся перевод несовершенен или устарел. Либо речь идет об ином вИдении оригинала, новой интерпретации (по понятным причинам, это чаще происходит с переводами поэзии).

Я бы второй пункт разделил как минимум на два. Во-первых, есть переводческие традиции и конвенции данной эпохи и данной культуры, которыми переводчик неизбежно пользуется (иногда, конечно, в какой-то мере расширяя их или сопротивляясь им). Эти традиции устаревают и меняются. Сюда относится очень многое: в поэзии - возможность/невозможность перевода ритмических стихов верлибром; возможность/невозможность внесения/уничтожения рифмы (вполне нормальная пару столетий назад практика рифмованного перевода нерифмованных греческих стихов сегодня кажется дикой); требование сохранять размер (вовсе не всегда рациональное, иногда приводящее к формальному равенству совершенно разных по сути дела размеров); эквилинеарность; и ещё конечно множество вещей. В переводе прозы тоже есть множество конвенций, которые не всегда так легко определить, как в случае поэзии, но они не становятся от этого менее реальными.

Во-вторых, есть собственно интерпретация автора переводчиком.

Каждой эпохе свойственно относиться к принятым конвенциям, как к очевидно верным и лучшим, чем конвенции предыдущих эпох; естественно, это зачастую далеко от истины.

[avva.livejournal.com]

Принципиально вопрос стоит так: нужно ли иметь более одного перевода того или иного текста? Если да - то зачем? И для всякого ли текста это справедливо?

На самом деле, по-моему, вопрос нужно перевернуть: нужно ли иметь канонические переводы -- т.е. ситуацию, при которой появление новых переводов данного текста считается ненужным, неоправданным? При которой один существующий перевод данного текста выделяется в качестве главного и единственно заслуживающего внимания?

(замечу мимоходом, что вопрос о каноничности вовсе не тождественен вопросу "нужно ли иметь более одного перевода?" Иногда бывает один перевод вовсе не из-за каноничности - а потому, например, что текст не такой важный или интересный, чтобы многим переводчикам хотелось за него браться)

Исторически ситуация канонического перевода почти никогда не возникала. Когда она возникала, это обычно было обусловлено религиозными, внелитературными причинами (например, в случае Вульгаты или King James Bible). Время от времени особенно удачные и популярные переводы приобретали статус каноничности на некоторое время, но это всегда было редким исключением из общего правила.

Если мы признаём, что перевод всегда предлагает нам некую трактовку формы и содержания оригинала согласно конвенциям эпохи и личным предпочтениям, стилю и таланту индивидуального переводчика, то становится вполне понятным желание последующих эпох предложить свои, более подходящие трактовки, и желание других переводчиков предложить свои, более интересные и талантливые с их точки зрения интерпретации. Это всё совершенно естественно.

С другой стороны, если нам вдруг примерещится, что какой-то перевод данного текста может являться идеальным переносом оригинала в другую языковую среду; что переводчик в нём как бы не участвует, что от него в переводе ничего индивидуального не остаётся; что (предполагаемая) идеальность данного перевода в эту конкретную эпоху очевидным образом сохранится и в следующие эпохи -- тогда, в этом случае, возникает идея канонического перевода как нормального состояния, как желаемого исхода. Естественно, все эти предположения - ложны; но в той или иной мере они всегда присутствуют, всегда популярны. Рано или поздно иллюзия исчезнет - язык меняется, и его развитие невозможно остановить; но пока она существует, может наделать много вреда. Именно это, на мой взгляд, и произошло с культурой перевода на русский языке в 20-м веке -- особенно в советскую и постсоветскую эпохи.

[avva.livejournal.com]

(продолжая предыдущий коммент)

При этом я отнюдь не призываю к бездумному плюрализму, не утверждаю невозможность деления переводов на хорошие и плохие вообще. Естественно, есть хорошие переводы и плохие переводы. Но столь же естественно и то, что многие переводческие конвенции невозможно однозначно классифицировать в качестве хороших или плохих.

Хороша ли эквилинеарность? Наша эпоха отвечает несомненным "да", но ответ этот догматичен и не имеет под собой никаких серьёзных оснований. В случае сонета выбор понятен; в случае длинных поэм - отнюдь нет. Что лучше -- перевести поэму из 20150 строк ровно в 20150 строк, пожертвовав при этом немалой долей смысла (потому, например, что при переводе с английского языка на русский совершенно невозможно сохранить весь смысл в том же размере) -- или перевести её в 20320 строк, не сохраняя тождественность строф, но бережно сохраняя слова и образы автора? 19-й век однозначно выбирает вторую опцию, 20-й, менее однозначно, - первую. Кто знает, что и как выберет 22-й? Возможно, что через 100 лет будут смотреть на переводы 20-го века с тем же изумлением, с каким на них смотрели бы из 19-го, и удивляться бездумному формализму, столь ограничивающему переводчика.

Выбор размера и вообще ритмической системы. Наш канонический перевод Данте написан силлаборитмикой, в то время как в оригинале - силлабические стихи; наш перевод чередует мужские и женские рифмы, в то время как в оригинале - одни женские. Можно сказать: силлаборитмика столь же естественна в русской поэзии, как силлабика была - во время Данте; одни женские рифмы в русском стихе выглядели бы неестественно и утомительно, в то время как итальянский язык их почти что навязывает. Всё это верно; но согласно тем же рассуждениям "Илиаду" надо было переводить не гекзаметром (чуждым русскому стиху), а четырёхстопным ямбом. А может быть и нужно было, действительно, так переводить! (в английской традиции какие только размеры не использовали для Гомера, кстати). Нам это кажется невозможным только из-за давления канонической идеи о переводе Гомера гекзаметром, канонических переводов Гнедича и Жуковского. Если бы не было этого давления, мы могли бы посмотреть на ямбического Гомера или силлабического Данте и решить, что нам больше нравится. А так - выходит ситуация, при которой после Жуковского и Лозинского никто больше не нужен. Есть силлабический Данте Илюшина, изданный несколько лет назад издательством МГУ -- но он никому не нужен. Независимо от его достоинств он не стал и не станет культурным событием.

Кажется несомненным, что множество формальных выборов, лежащих в основании любого перевода, невозможно считать лучшими и неизбежно правильными вообще. Когда перевод становится каноничным, эта каноничность опирается на и подтверждает "очевидность" этих выборов и тем самым приводит к стагнации и застою в культуре перевода.

[dkuzmin]

есть переводческие традиции и конвенции данной эпохи и данной культуры, которыми переводчик неизбежно пользуется (иногда, конечно, в какой-то мере расширяя их или сопротивляясь им). Эти традиции устаревают и меняются. <...> Каждой эпохе свойственно относиться к принятым конвенциям, как к очевидно верным и лучшим, чем конвенции предыдущих эпох; естественно, это зачастую далеко от истины.


Здесь мировоззренческий вопрос. Полагаем ли мы, что все конвенции (любой эпохи) более или менее равноправны, а потому та из них, которая пришлась на наш век и нашу страну, ничем не лучше других, - или мы полагаем, что в каких-то областях культуры (собственно, в тех, где достаточно велик элемент позитивного знания) возможен так называемый прогресс, в силу которого более поздние конвенции, учитывая опыт более ранних (в т.ч. негативный), оказываются более адекватны предмету, и т.п. Я, как несложно догадаться, в целом держусь второй точки зрения. Применительно к переводу я готов в 99 случаях из 100 показать с примерами в руках, в диапазоне от Анакреона до Диккенса, что перевод, сделанный во второй половине XX века, всегда лучше более раннего. В юности я, собственно, один раз произвел это действие, разобрав последовательно имеющиеся переводы Il pleure dans mon coeur... Верлена и показав, что ни Брюсов, ни Сологуб (крупнейшие переводчики поэзии своего времени) в подметки не годятся Гелескулу. Причем, думаю, дело именно в изменении конвенции: требования к точности и совершенству художественного перевода на протяжении XX века неуклонно возрастали, так что мера художественных задач, стоявших перед переводчиками начала века, была иного порядка (как лупа против микроскопа). Это, естественно, не отменяет того простого обстоятельства, что среди современных переводчиков есть халтурщики, и т.д., и т.п., - мы же говорим об уровне идей и практики, определяемой ведущими мастерами.


требование сохранять размер (вовсе не всегда рациональное, иногда приводящее к формальному равенству совершенно разных по сути дела размеров)

Современная теория перевода гораздо пластичнее и требует от переводчика понимания того, что та или иная формальная черта текста не существует сама по себе, а встроена в национальную просодию и национальную традицию. Это, если угодно, входит в сегодняшнюю конвенцию. Дальше речь идет именно об индивидуальной интерпретации переводчика. Большинство шекспировских сонетов имеет сплошную мужскую рифмовку, естественную для английского стиха. Маршак, как правило, заменяет ее чередованием мужской и женской как наиболее привычной схемой для русского стиха. Финкель тщательно сохраняет чисто мужскую рифму. Это не различие в конвенциях, а разное понимание двух вещей: а) значимости данного формального элемента в системе целого в оригинале; б) задач своего перевода. Второе особенно существенно, потому что у всякого перевода есть две противоположно направленные задачи: познакомить читателя с явлением чужой культуры и ввести это явление в свою культуру. Первая задача сопряжена с присутствием у читателя ощущения дистанции по отношению к тексту ("это не наше, это чужое, другое"), вторая - с исчезновением этой дистанции. Маршак выбрал первое - и преуспел; Финкель, действуя на фоне Маршака, выбрал второе - и, пожалуй, тоже преуспел.

Иными словами, современная конвенция вовсе не требует механического переноса в текст перевода формальных свойств оригинала (например, его метрики) - она требует подхода к оригиналу как к системной целостности, из которой нельзя просто так взять и выкинуть какой-нибудь аспект (например, метрический).

[dkuzmin]

На самом деле, по-моему, вопрос нужно перевернуть: нужно ли иметь канонические переводы - т.е. ситуацию, при которой появление новых переводов данного текста считается ненужным, неоправданным? При которой один существующий перевод данного текста выделяется в качестве главного и единственно заслуживающего внимания?


Я думаю, что такая ситуация вполне возможна. Я разобрал перевод "Маленького принца" Норы Галь пословно - и абсолютно убежден, что лучше это перевести нельзя (понятно, что такого рода предположения недоказуемы). Но вопрос не в этом. Вопрос именно в нужности и оправданности. Мне представляется, что необходимость множества переводов одного текста не может быть постулирована - она требует доказательств в каждом случае. Т.е. переводчик, берущийся заново переводить нечто уже переведенное, обязан мотивировать свое решение, указав на недостатки предыдущих переводов (в силу которых он хочет сделать лучше) или на отличие своего подхода (в силу которого он хочет сделать иначе). Не в том смысле, что к переводу должно обязательно прилагаться предисловие с изъяснением намерений (хотя и это было бы неплохо), а в том, что сама по себе необходимость иметь по-русски двадцатую версию "Гамлета" или вторую - "Дон Кихота" не существует. Само по себе то, что некий текст переведен на тот или иной язык много раз (или один раз), - не хорошо и не плохо.


С другой стороны, если нам вдруг примерещится, что какой-то перевод данного текста может являться идеальным переносом оригинала в другую языковую среду; что переводчик в нём как бы не участвует, что от него в переводе ничего индивидуального не остаётся; что (предполагаемая) идеальность данного перевода в эту конкретную эпоху очевидным образом сохранится и в следующие эпохи -- тогда, в этом случае, возникает идея канонического перевода как нормального состояния, как желаемого исхода.

Так вопрос не стоит. Речь идет не об исчезновении индивидуальности переводчика, а о достигнутой конгениальности - т.е., собственно говоря, о мере профессионализма.

Особый поворот сюжета - со сменой эпохи и изменениями языка. Новая эпоха может предъявить новый, более высокий уровень требований - и то, что удовлетворяло прежде, перестанет быть удовлетворительным: такое мы видели в русской литературе несколько раз. Но вот насчет языка - тут совсем другой разговор. Язык меняется - но значит ли это, что должен осовремениваться язык переводов? Грубо говоря, никто же не переписывает заново Толстого и Достоевского на том основании, что за век с лишком язык изменился? Спрашивается, почему должен переписываться более современным языком перевод Диккенса или Стендаля? Сложность возникает тогда, когда темп развития литератур несопоставим: непонятно, какого времени русский язык подобает Гомеру или Мурасаки Сикибу. Но, как бы то ни было, от нас до Жуковского и Гнедича - гораздо меньше, чем от них до Гомера, так что сами по себе прошедшие с тех пор 200 лет и случившаяся за это время эволюция языка вовсе не предполагают необходимости нового перевода Гомера (постольку, поскольку оригинальные стихи Жуковского и Гнедича не предполагают переписывания современным русским языком). Иное дело - что спустя 200 лет может не устраивать именно качество их переводов. Но требование постоянного осовременивания языка переводов - это, по сути дела, требование адаптации, сродни новейшей практике переложения литературной классики языком комиксов.

[dkuzmin]

Хороша ли эквилинеарность? Наша эпоха отвечает несомненным "да", но ответ этот догматичен и не имеет под собой никаких серьёзных оснований. В случае сонета выбор понятен; в случае длинных поэм - отнюдь нет. Что лучше -- перевести поэму из 20150 строк ровно в 20150 строк, пожертвовав при этом немалой долей смысла (потому, например, что при переводе с английского языка на русский совершенно невозможно сохранить весь смысл в том же размере) -- или перевести её в 20320 строк, не сохраняя тождественность строф, но бережно сохраняя слова и образы автора? 19-й век однозначно выбирает вторую опцию, 20-й, менее однозначно, - первую. Кто знает, что и как выберет 22-й? Возможно, что через 100 лет будут смотреть на переводы 20-го века с тем же изумлением, с каким на них смотрели бы из 19-го, и удивляться бездумному формализму, столь ограничивающему переводчика.


Вы очень упрощаете. Все гораздо пластичнее. Никто не укорит переводчика за лишние несколько строк в гигантской поэме - но если эта поэма написана строфами определенного вида, то лишние строки некуда будет вставить: ведь соотношение мыслей и образов со строфикой значимо, и, как правило, из одной строфы в другую ничего перекинуть нельзя, ломается композиция. С другой стороны, надо отдавать себе отчет в том, что в поэтическом тексте "смысл" складывается не только из слов как таковых, но и из их положения в стихе, благодаря которому могут сильнейшим образом расставляться и смещаться акценты, - а потому "смысл" двух строк, пересказанный четырьмя строками, - это зачастую уже совсем не тот "смысл", который был в подлиннике. Поэтому то, что Вы называете "бездумным формализмом", есть просто более точное понимание специфики стихотворного высказывания, достигнутое в XX веке благодаря развитию как самой поэзии, так и науки о стихе. В идеале сохранить нужно все значимые черты данного текста. К таким значимым чертам зачастую относится - не арифметически точное число строк, а расположение тех или иных слов в том или ином месте строки или строфы, так что эквилинеарность - не малопонятный фетиш, а простая формулировка сложного и пластичного принципа.

[dkuzmin]

Выбор размера и вообще ритмической системы. Наш канонический перевод Данте написан силлаборитмикой, в то время как в оригинале - силлабические стихи; наш перевод чередует мужские и женские рифмы, в то время как в оригинале - одни женские. Можно сказать: силлаборитмика столь же естественна в русской поэзии, как силлабика была - во время Данте; одни женские рифмы в русском стихе выглядели бы неестественно и утомительно, в то время как итальянский язык их почти что навязывает. Всё это верно; но согласно тем же рассуждениям "Илиаду" надо было переводить не гекзаметром (чуждым русскому стиху), а четырёхстопным ямбом. А может быть и нужно было, действительно, так переводить! (в английской традиции какие только размеры не использовали для Гомера, кстати). Нам это кажется невозможным только из-за давления канонической идеи о переводе Гомера гекзаметром, канонических переводов Гнедича и Жуковского. Если бы не было этого давления, мы могли бы посмотреть на ямбического Гомера или силлабического Данте и решить, что нам больше нравится. А так - выходит ситуация, при которой после Жуковского и Лозинского никто больше не нужен. Есть силлабический Данте Илюшина, изданный несколько лет назад издательством МГУ -- но он никому не нужен.

Я уже написал об этом же выше, применительно к Шекспиру (забавно, что Вы все время апеллируете к эпической поэзии, а я - либо к лирике, либо уж к прозе). Есть общий принцип: надо передавать устройство оригинала (в т.ч. метрическое), а не фантазировать. Передавая системность оригинала, отдельными элементами можно (и должно иногда) жертвовать. Но идея ямбического Гомера - это не жертва, а капитуляция. Неверно говорить, что "гекзаметр чужд русскому стиху", - хотя бы уж потому, что ямб в русский стих попал менее чем за сорок лет до гнедичевского гекзаметра. "Русский гекзаметр" гораздо ближе к народному русскому эпическому стиху (былинному), чем ямб, и в этом смысле органичен для передачи гомеровского эпоса. С другой стороны, "гекзаметр" Гнедича и Жуковского сильно отличаются друг от друга, Жуковский тяготеет к чистому дактилю, Гнедич в целом склонен к смешанной дактило-хореической строке, но и тут все не так просто. О русском гекзаметре написаны диссертации, эту тему нам не поднять, и вообще история метрики - дисциплина весьма эзотерическая, в ней нельзя так рубить сплеча.

Я не понимаю, зачем нужен ямбический Гомер или рифмованный Гомер (рифмованного не видел - но видел, например, Гомера, разбитого, для читательского удобства, на короткие строчки; впрочем, в такую игру еще Вячеслав Иванов пытался играть - правда, быстро одумался). В сущности, такая мера адаптированности - это уже прямой обман: читателю подсовывают нечто сложное и весьма другое под видом обычного и знакомого. В этом смысле, мне кажется, англоязычной переводческой школе (говорю про стихи) особенно нечем гордиться: большинство стихотворных переводов на английский - это более или менее точные пересказы: о чем говорится в данном стихотворении. Метод, неверный в принципе, поскольку стихотворение не сводимо к тому, о чем в нем говорится.

И еще - я не совсем понимаю, что значит "силлабический Данте издан, но никому не нужен". Кому это "никому"? Во-первых, и силлабо-тонический Данте не особо кому нужен, особенно если вычесть студентов, пролистывающих его по обязанности. Вообще востребованность современной русской культурой стихотворного эпоса, на мой взгляд, минимальна - а коли так, с чего ждать интереса к альтернативным переводам? Во-вторых, кому вообще адресуется третий или десятый перевод произведения, уже занявшего прочное место в культуре в предыдущем переводе? Думается, не "широкому читателю", а профессиональному сообществу (которое со временем, быть может, повлияет на степень распространенности этого и иных переводов). Не сомневаюсь, что профессиональное сообщество лиц, занимающихся Данте и смежными вопросами, в курсе очередного подвига профессора Илюшина.

Re:

[avva.livejournal.com]

Извините, что задерживаюсь с ответом, дела не позволяют сесть и как следует обдумать, что хотелось написать. Постараюсь в ближайшие день-два всё же это сделать.